Алексей Козлов. Преданный разведчик - Александр Юльевич Бондаренко

он очень такой идейный был – любил выступить…»[28] О ком же это он? О Гордиевском! О том студенте-первокурснике, кому «дух умственной и культурной раскованности кружил голову»… Однако, как можно понять, окружающие этого «либерального головокружения» не замечали – по крайней мере, во время комсомольских собраний. Между прочим, во фразе Алексея Михайловича, начинающейся словами «я с этой сволочью…», содержится ключ к тем самым трагическим событиям, которые произойдут в 1980 году…

Но пока ещё только начинался 1959 год – и вроде бы здорово начинался. 2 января к Луне отправилась первая автоматическая межпланетная станция «Луна-1»; 27 января в Москве открылся XXI съезд КПСС, на котором первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв уверенно заявил, что СССР приступает к строительству коммунизма (в том самом 1980 году, когда коммунизм намечалось построить окончательно, в народ пошёл жёсткий анекдот: «Ранее объявленный коммунизм заменяется на Олимпиаду-80»); 31 января было опубликовано сообщение ТАСС о выполнении решений правительства о новом сокращении Вооружённых сил СССР на 300 тысяч человек. Резали по живому, ломали судьбы людей, в большинстве своём получивших образование на краткосрочных командирских курсах, прошедших войну и ничего не умевших более, кроме как воевать и учить своих солдат «науке побеждать»…

Той самой зимой 1959 года Алексей Козлов был отправлен на полугодичную преддипломную практику в консульский отдел посольства СССР в Дании, в Копенгаген.

Скажем так: командировка прошла скучно – и слава Богу! Нет, «скучно» в том плане, что не было никаких «ярких», экстраординарных событий – была добросовестная работа консульского клерка (в сущность её вдаваться не будем, кому интересно – посмотрите должностные обязанности такового). А вот сама Дания, конечно, впечатление произвела. Тот же Копенгаген, «игрушечный старинный город с улочками, на которые вот-вот, взявшись за руки, выскочат сказочник Андерсен и философ Кьеркегор, все эти уютнейшие каналы, мосты и мостики, дворцы и хижины, пруды с романтическими лебедями…»[29].

Заставляем себя уйти от соблазна описывать красоты и достопримечательности очаровательной датской столицы, но всё-таки предоставляем слово нашему другу Борису Григорьеву для одного очень краткого, но весьма яркого свидетельства: «Пожалуй, ни в одной другой стране не приходится столько замков и дворцов на душу населения, сколько в Датском королевстве. Большинство из них, несмотря на преклонный возраст, прекрасно сохранились до наших дней и составляют завидную культурную коллекцию. Ожесточённые войны и сражения, которые на протяжении веков вела Дания, в том числе и на собственной территории, почти не сказались на их состоянии. Разумеется, всё это стало возможным благодаря государству и отдельным частным лицам, не жалеющим денег на поддержание памятников старины в надлежащем состоянии»[30].

Честно говоря, после откровенного нашего отечественного наплевательства на все эти «памятники старины», до сих пор успешно продолжающегося, несмотря на все патриотические всхлипы с трибун разной высоты, такое отношение к собственной истории не могло не вызывать уважения. Становилось ясно, что не всё было уж столь неблагополучно в том самом Датском королевстве, как некогда утверждал устами принца Гамлета Вильям Шекспир… Хотя к этому вопросу мы ещё вернёмся…

Вот в такой удивительной стране и оказался вдруг Алексей Козлов.

…Это была его первая загранкомандировка, и мог ли он тогда помыслить, что Дания станет первой из тех 86 стран земного шара, которую ему придётся посетить! И это – тот самый вологодский парнишка с дощатым сундучком с навесным замочком, приехавший в 1953 году «покорять Москву»…

Козлов возвратился в Москву, очевидно, ощущая себя без пяти минут «карьерным дипломатом» и очень надеясь в обозримом будущем поехать вновь в спокойную и уютную сказочную Скандинавию. Но, как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает» – на небесах (точнее, в некоторых «высоких кабинетах») ему была предначертана совершенно иная судьба.

«…Вызвали меня трое людей, одетых в штатское, и предложили мне пойти работать в разведку. Я им сказал, что с удовольствием пойду, но ни в коем случае не буду заниматься писаниной – только оперативной работой.

– Вы что, тогда уже имели некоторое представление о разведывательной работе?

– Никакого! Потому и подумал: раз я в оперативной работе ничего не понимаю, то наверняка меня на писанину посадят…

– Не посадили?

– Вот эта шишка, видите, на этом пальце – у меня как раз от оперативной работы и выросла. Потому что без писанины никогда не обойдёшься – особенно, когда приедешь из командировки. Там только сиди и пиши!

Прошло некоторое время – меня вызвали на Лубянку. Кстати, я там был один-единственный раз за всё время моей работы в разведке. В кадрах спросили: “Ты читал ‘И один в поле воин’[31]?” Это была очень известная книжка. “Да”, – говорю. “Хочешь так же работать?” – “Хочу”. И все!»[32]

Есть и ещё одна причина того, почему Алексей сразу же принял предложение «товарищей в штатском». Один из его коллег вспоминал: «Он мне говорил, что с радостью согласился потому, что, несмотря на престижность вуза, далеко не все выпускники попадали в те годы на дипломатическую работу. Некоторые вынуждены были трудиться где-нибудь на границе, в таможне – там, где требовались иностранные языки и те знания, которые они приобретали в своём вузе».

Что ж, к выпускному курсу Козлов уже не был тем наивным провинциальным мальчиком, каким он приехал в Москву, и понимал, что даже самые радужные ожидания могут взять да и не сбыться. Это относительно уверенности в том, что по выпуску он непременно должен был попасть на дипломатическую работу… Конечно, очень хотелось, но…

«Вообще, я не думаю, что для Алексея Михайловича это предложение было такое уж неожиданное, – высказывает свою точку зрения С.С. Яковлев. – У них почему-то в МГИМО эта тема, службы в КГБ, среди студентов циркулировала. У нас, например, в МГУ, на мехмате, где я учился, а потом на вычислительной технике, эта тема не поднималась: никто не говорил, мол, хорошо бы попасть в КГБ. А там эта тема циркулировала – как не самый худший вариант трудоустройства. Предложили ему – и он принял это предложение».

Вслед за генералом разведки мы также наивно удивляемся: и почему это питомцы «дипломатического вуза» думали о перспективах работы в госбезопасности? Словно бы и иностранные посольства на нашей территории не были на достаточно много процентов (точнее не скажем, везде по-разному) укомплектованы кадровыми сотрудниками тамошних спецслужб…

Ну и ещё один очень важный момент, почему-то чаще упускаемый. Это соответствие внешности разведчика его роли. У нас почему-то утвердилось мнение, что разведчик должен быть с виду какой-то незаметный, невзрачный, незапоминающийся. На самом деле – совсем наоборот, он должен вызывать симпатию, привлекать к себе людей, буквально сразу же входить в доверие. При этом, однако, он чаще всего не должен нести на себе ярко выраженных национальных черт. Не говорим про, так скажем, «интернациональные нации», рассеянные по всему миру, типа евреев или армян (кстати, известно, что из тех и из других получались лучшие наши нелегалы), а вот, извините, с «рязанской репой», что называется, в нелегалы вряд ли определят…

Кстати, в своих мемуарах об Отечественной войне 1812 года знаменитый поэт-партизан Денис Васильевич Давыдов[33] описывает ситуацию, когда среди французских пленных, взятых его отрядом, один солдат показался слишком похож на русского – та самая «рязанская репа», так сказать. Допросили. Оказалось, что это действительно бывший унтер-офицер одного из гренадерских полков, оставшийся на неприятельской территории после войны 1807 года и затем вступивший во Французскую армию. Расстреляли бедолагу за предательство…

А у нас в своё время бытовал такой анекдот: «Американцы блестяще подготовили своего нелегального разведчика для работы в России: несколько диалектов русского языка и все необходимые оперативные навыки… И вот забрасывают его куда-то в Сибирь, идёт он, типичный русский мужик – небритый, в треухе, в телогрейке, “кирзачах”, “козью ножку” курит – к занесённому снегом селу, останавливается у колодца, просит старуху с ведром: “Бабусь, дай, однако, водички-то напиться!” – “Не дам!” – “Почему?” – “Да шпион ты проклятый!” Американец падает на колени: “Бабка, как же ты узнала?!” – “Да у нас, милок, таких чёрных отродясь не бывало!”»

Примерно вот так…

На том мы и заканчиваем в данной главе рассказ про Алексея Козлова, потому как можно сказать, что как раз сейчас, после того разговора с «товарищами в штатском», и завершился мирный период его жизни, ведь жизнь и деятельность нелегального разведчика именуется «боевой работой».

А вот про его «антагониста» и почти что однокашника Олега Гордиевского нам тут поговорить ещё придётся. Для этого перенесёмся на три года