Выражение монашеского опыта - Старец Иосиф Исихаст

Однако же поскольку это состояние является лишь вводным, а не совершенным, то с удалением благодати оно прерывается и молящийся вновь возвращается в свое первоначальное мирное состояние. Тогда он чувствует себя так, как если бы не имел тела с его дебелостью и тяжестью, и лишь восхищается величием Божиим и любовью Его к смиренному человеку, говоря: «О бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!». [355] Тогда, подобно преподобному Ефрему, говорит и он: «Ослаби, Господи, волны благодати Твоей». Ведь, согласно общему мнению всех отцов, если бы это восприятие благодати не было умерено Божественным попечением, человек не вынес бы его. В час же посещения благодати, когда Божественная любовь преисполняет всего человека, с нею соединяется и глубокое смирение, так что человек ради любви хочет всех вместить внутри себя, чтобы принести себя в жертву за всех и взять на себя болезни всех. В помышлении же своем он желал бы быть попираемым ногами всех существ, даже и бессловесных животных, а самое малое ощущение чужого страдания или знание о нем тотчас же вызывает у него печаль и слезы. Поистине такой человек, согласно Писанию, радуется с радующимися и плачет с плачущими. [356] Широта Божественной любви преображает его и делает широким, позволяя ему вместить внутри себя всю тварь и иметь общение с ней, независимо от пространства и времени. Такова ступень возвращения благодати для тех, кто подвизается ради ее стяжания, и таковы таинства и сокровища, которыми она их вознаграждает и неложно увенчивает. Тот, кто с помощью благодати достиг этой ступени, испытывает ревность, желая помочь своему ближнему, и полагает, что ему последуют все, кого он будет учить подобному образу действий. Однако апостол Павел утверждает, что «не во всех вера». [357]

Я упомянул, что человека, находящегося на этой ступени, Божественная ревность побуждает учить других тому, что испытывает он сам. Возможно, кто‑нибудь задастся вопросом: почему именно теперь, в этом состоянии, а не в ином, более высоком и более духовном, когда можно было бы сказать больше, имея больший опыт? Согласно мнению наших отцов, когда духовный человек достигнет высшего духовного устроения, входя во мрак обожения и субботства, он почивает далее от всякого действия, как почил Бог в день седьмой «от всех дел Своих». [358] Тогда и он, подобно Петру, вошедшему на Фаворской горе во мрак Преображения, говорит: «Хорошо нам здесь быть», [359] уже не будучи способным размышлять о чем‑либо земном, помимо божественного созерцания беспредельного нетварного Света Божества и обожения. В то же время на низшей ступени духовного состояния, когда благодать не пребывает неизменной, но открывается лишь время от времени, человек может помнить о человеческих нуждах и неприятностях и принимать в них участие.

Рассказывая об этом состоянии, старец пишет, что человек, ощущающий присутствие Божества, желает, «если бы это было возможно, всех вместить в сердце свое, чтобы увидели они сию благодать, хотя бы сам он ее лишился», однако же удерживает нас от этого, указывая, что безмолвствовать и молиться лучше, чем пытаться просвещать других своим учением. Очевидно, здесь сформулирован опыт, вынесенный старцем из общения с собственным окружением. «Итак, вот каково возвращение Божественной благодати, следующее за испытанием… И еще ты узнал, что существует великая нужда и необходимость в опытном наставнике… чтобы, когда отойдет благодать, явилась рука наставника и вела путника…»

Старец также рекомендует всегда придерживаться смиренномудрия и, кроме того, основываясь, возможно, на собственном опыте, советует не углубляться с легкостью, без совета и испытания, в темный и запутанный лабиринт многообразной прелести врага. Об этом мне еще предстоит упомянуть в следующей главе. Недремлющий, жестокий и исполненный лукавства враг никогда не ослабляет своей брани с нами, хотя бы он до этого и потерпел от нас многочисленные поражения. Когда мы лишь начинаем вступать на путь истины и веры, он сражается, чтобы заградить нам путь. Когда это, благодаря Божию о нас Промышлению, не удается, он продолжает брань, чтобы исказить наше стяжание и приобретенное нами сокровище. Сначала враг использует неверие и безразличие, а затем прелесть и ложное истолкование истины, чтобы мы не достигли цели и вместо благодати приобрели и унаследовали прелесть, его собственное помрачение и смерть, от которых избави нас, Христе, Царю Сил. Аминь.

ЗВУК ТРУБЫ СЕДЬМОЙ

1. О прелести

Когда речь заходит о предметах подобного рода, иногда возникает вопрос, можно ли разобраться в них или же сделать относительно их какие‑либо выводы, коль скоро для этого необходимо приблизиться к бездне глубоких и мрачных помышлений сатаны, окруженной мраком его неописуемой лжи и лукавства. В Книге Иова начертан образ этого змея. «Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? круг зубов его — ужас; крепкие щиты его — великолепие; они скреплены как бы твердою печатью… От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас». [360] Воспроизведение здесь этого образного описания того, что такое диавол и сатана, не является отступлением, ибо против него как нашего всегдашнего и общего врага и супостата направлены вся наша борьба и все усилия. Причем упоминание о нем оказывается наиболее уместным именно в комментарии к этой главе, где речь пойдет о лукавейшем изобретении диавола — прелести.

Разумеется, нет никаких сомнений в том, что всякое диавольское изобретение пагубно. То же из них, в котором сконцентрированы величайшее лукавство и злоба, в своем общем виде является и называется прелестью. Сущность ее состоит во всяческом обмане, лжи, коварстве и извращении реальной действительности. И что в этом удивительного, если диавол, ее создатель и родитель, есть «лжец и отец лжи»? [361] Находясь уже на средней ступени лестницы духовного восхождения, которая, согласно святоотеческой традиции, называется ступенью просвещения, мы сталкиваемся с противоборством вражеского ополчения, целью которого является извращение и искажение истины. Задача этого диавольского сопротивления состоит не в том, чтобы, как это было на прежней стадии, заставить подвижника отступить, отвратив его от веры и богопознания. Теперь враг стремится лишить его верной ориентации, навязаться в попутчики и исказить правое учение переданного нам Откровения. Прелесть — это закамуфлированная ложь, обман и коварство, предлагаемые вместо истины. Это — новые отрицательные изменения. После солнечного весеннего дня вновь приходит ненастье с непонятным и изменчивым характером. За изобилием — вновь неурожай и бедность, за тишиной — смущение. Однако совершается это не явственно и открыто, но коварно и лицемерно. О подобном пишет блаженный Давид: «Яко несть во устех их истины, сердце их суетно, гроб отверст гортань их, языки своими льщаху». [362]

Воспользуюсь определением прелести, данным самим старцем. Вот его собственные слова: «Прелесть, возлюбленный, является по природе своей удалением от прямого пути и от истины, отрицающим, так сказать, истину и всею силою человеческой души приветствующим ложь». Когда благодать, как было сказано, возвращается к подвижнику, вновь указывая ему правильный путь, или, точнее, соответствующий отеческому преданию путь духовного восхождения и преуспеяния, человек встречается с новым препятствием, которое необходимо для обучения его духовной жизни. Прежде, в начале своего пути, ему следовало, убедившись на опыте в гибельности самоуверенности, считать свое преуспеяние даром Божиим, а не плодом своих ничтожных человеческих усилий. Точно так же и теперь, когда человек достиг просвещения, а его очистившийся ум удостаивается соприкосновения с областью созерцания, ему предстоит убедиться на собственном опыте, а не с чужих слов в том, что и враг может подражать многим признакам созерцания и благодати, лживо выдавая это подражание за истину. Если он в состоянии являться в облике светлого Ангела и выдавать себя за Спасителя, то и подделать отличительные черты благодати окажется для него нетрудным делом. Итак, благодать, подвергая подвижника материнскому наказанию, позволяет ему впасть в сатанинские искушения, чтобы он мог в борьбе самостоятельно завоевать опыт, словно военный трофей, и сумел вместе со всей Церковью, подобно апостолу Павлу и отцам, говорить, что «нам не безызвестны умыслы врага». [363]