Начало Игры - Андрей Раевский

Рука со светильником вновь поднялась вверх.

— Бог, подающий рожок, чтобы освещать наши обыденные земные утехи! Кто из вас задумывался, нравится ли это богу? Вещи утратили божественный смысл и стали просто вещами — рабами человека и такими же смертными, как и он сам.

А еда? Раньше люди, съедая то или иное блюдо, впитывали истинные свойства продукта. Зайчатина приносила плодовитость. Каждая рыба по-особенному воздействовал на характер съевшего её человека. А яйцо? Кто сегодня вспомнил о первичной форме вселенной? А хлеб? Кто вспомнил о божественной силе плуга, взрыхляющего землю и открывающего её пассивную природу активному началу неба? Кто сегодня пережил слияние стихии животворящего возрождения зерна-семени в соитии со стихиями огня и воды? Никто! Всё это осталось в прошлом. Боги ушли, и вещь вместо божественных образов являет нам маску, личину, обман!

Слова стали масками вещей. Кто сказал, что слова соответствуют вещам? Вздор! Слова живут своей собственной лукавой жизнью. Слова вступают в соитие и рождают всё новое и новое потомство масок, за которыми давно и прочно скрылись божественные души вещей. Что делает птица, изображённая на этой стене? — следуя указующему жесту Ринкиарта, все устремили взгляд на стену, где среди прочих изображений можно было различить птицу, клюющую персик.

— Эта птица хочет проникнуть за оболочку и прорваться к душе, но что она найдёт? Твёрдую косточку, которую художник нам недвусмысленно показывает. Что же остаётся нам делать? Играть в слова и лицедействовать вместе с изолгавшимися словами-масками? Именно это мы все и делаем, нарочно или нет. Я думаю, честнее делать это явно, — закончил сочинитель.

— Или идти к двуединщикам! — добавил хозяин, громко рассмеявшись. — Да-а! — продолжал он, — хотя здесь и коренится корневое корневище, но это не помешает распознать сущность, скрываемую под маской слова «десерт».

В это время слуги вереницей понесли через зал блюда с фруктами, сладостями и прохладительными напитками. Дыни, персики, арбузы, абрикосы, груши, виноград, яблоки, апельсины, сливы, ананасы, инжир, орехи и другие дары щедрой земли Бранала разыграли на столах новый концерт красок и запахов.

Неожиданно рядом с Ламиссой появился худощавый молодой человек с неестественно белым цветом лица и с такими же белыми короткими волосами.

— Прошу извинить меня за беспокойство, — начал он, — меня зовут Тимафт. Я давнишний друг Эрствира и, кроме того, я прихожусь ему дальним родственником. У нас тут своя постоянная компания ценителей высоких дарований. Мы все были восхищены твоим пением и хотели бы с тобой побеседовать. Не согласишься ли ты уделить нам немного внимания?

Ламисса была немного растеряна. Этот Тимафт был чем-то странен, но почтительная манера обращения почти всегда перевешивала у Ламиссы любые сомнения.

— Я ненадолго, — как бы не заметив недоверчивого взгляда Гембры, она встала из-за стола, изобилие еды на котором становилось уже гнетущим, и в сопровождении нового знакомого направилась к выходу.

Они прошли несколько коридоров и вышли на внутренний двор. Ночная прохлада обдала разгорячённую пиром голову, заставив с жадностью вдыхать свежий воздух. Пиршественный зал, судя по приглушённым звукам, остался в другом конце дома.

— Нам дальше, — мягко сказал Тимафт, спускаясь с лестницы портика и шагая на скупо освещённую лужайку.

— А далеко ещё?

— Нет. Мы там обычно собираемся… — он указал на тускло белеющий за кустами олеандра вход в маленький, давно требующий ремонта павильон.

Внутри павильона ничего рассмотреть не удалось — он не был освещён. Миновав два тёмных коридорчика, они стали спускаться по лестнице вниз.

— Осторожнее, здесь крутые ступеньки, — предупредил Тимафт.

Снизу на лестницу проникал свет, который по мере движения становился всё ярче. Наконец, они вышли в освещённый масляными факелами коридор, стены которого были выложены грубым нетёсаным камнем. Тимафт уверенно шёл впереди, и Ламисса едва за ним поспевала. Коридор казался очень длинным. Но и он, наконец, кончился. Пройдя ещё несколько небольших помещений, они оказались в ярко освещённой комнате, где за низким резным столом действительно сидела целая компания. Она приветствовала Ламиссу восторженными возгласами, и та смущённо присела рядом, с любопытством рассматривая присутствующих. Первое, что бросилось ей в глаза, было то, что среди них был человек, как две капли воды похожий на Тимафта. Несомненно, это был его брат-близнец. Взгляд Ламиссы скользил по старинным амулетам и украшениям, которые неизменно присутствовали в одежде каждого из членов собрания.

— Мы рады, что ты с нами, — провозгласил Тимафт, с несколько странной улыбкой. — Сегодня нам было сказано, что есть два пути ухода от гибнущего мира — или кривляться, учась жить, постепенно умирая, или идти в новую веру.

— Ты уже выбрала путь? — сонным голосом спросила одна из женщин с длинными чёрными волосами вся увешанная ожерельями и браслетами.

— Нет, я об этом не думала, — ответила Ламисса.

— Есть ещё один путь, — продолжал Тимафт, — НАШ ПУТЬ.

— Ваш путь? В чём же он?

— Скоро ты всё узнаешь, — продолжая двусмысленно улыбаться, ответил Тимафт.

Перед Ламиссой появилась чашка с горячим дымящимся напитком.

— Попробуй.

— А что это?

— Это то, с чего начинается наш путь.

Не придав словам Тимафта особого значения, Ламисса, под одобрительные возгласы компании, отпила несколько глотков обжигающе горькой жидкости.

— Давай, давай, ещё! — Зашумели голоса.

Ламисса с усилием отпила ещё немного и поставила полупустую чашку на стол. В голове зашумело, сознание стало терять контроль над чувствами.

— Что это? — спросила Ламисса, изо всех сил стараясь сконцентрировать волю.

— Это лучший из земных напитков, — зазвучал тяжёлым эхом, будто откуда-то сверху, голос Тимафта, — это отвар из гриба «нурт». Брага поэзии… разговор с богами и духами… неземное вдохновение…

Слова доходили до сознания Ламиссы глухими обрывками, теряясь и угасая в вязком мерцающем пространстве. А затем наступила полная темнота.

Глава 29

Гембра начинала не на шутку беспокоиться. Этот учтивый альбинос сразу ей не понравился. А предчувствия редко её обманывали. Она уже неоднократно ловила себя на том, что её отношение к Ламиссе представляло собой необъяснимо странный сплав. С одной стороны, Гембра продолжала видеть в ней соперницу, и никакая сила не заставила бы её вычеркнуть это из своего сердца, с другой же стороны, она кое в чём ей завидовала, хотя ум и образованность Ламиссы вызывали у неё как уважение, так и некоторую настороженность. Но противостоять обаянию её доброго, мягкого и в то же время сильного характера она не могла, чувствуя, к тому же, как более опытная в походных делах, постоянную ответственность за свою безобидную и доверчивую подругу.