Начало Игры - Андрей Раевский

Ещё некоторое время после того, как рассказчик умолк, гости сидели в тихой задумчивости. Молчание нарушил, как всегда хозяин. Своим громким сценическим голосом он вынес итоговое суждение, которое состояло в том, что жизнь усложнилась настолько, что пока превзойдёшь науку, то успеешь сто раз забыть, зачем она была нужна.

Появление в зале девушек-танцовщиц вмиг оживило гостей. Знаменитый «Танец синих лент» никогда никого не оставлял равнодушным. Девушки танцевали полностью обнажёнными, с такой быстротой и искусством размахивая синими лентами, что они, эти ленты, играли роль диковинной мечущейся одежды. Движения танца становилась всё быстрее и разнообразнее, ускоряясь вместе со звонкими ритмами бубнов и пронзительными звуками флейт. Ленты неистово метались, выписывая в воздухе самые невероятные фигуры, оплетая в воздухе стройные фигурки танцовщиц. Этот танец был известен по всей стране, и в каждой местности считали, что именно у них его исполняют лучше всех. Чем меньше была ширина лент, тем большее мастерство требовалось от танцовщиц.

Зал возбуждённо гудел. Не отрываясь от зрелища, Гембра краем глаза заметила, как к хозяину, возвышающемуся на своих носилках, подошёл один из гостей. По одежде в нём нетрудно было узнать офицера императорского гарнизона. Он о чём-то коротко переговорил с хозяином, вежливо поклонился и быстрым шагом направился к выходу. Сквозь неистовые звуки музыки Гембра смогла различить лишь обрывок последней фразы — «…на южном направлении…».

— Капитан гарнизона, — заметила Ламисса, когда офицер прошагал мимо их стола, — Видела серебряный медальон на груди с коршуном и тюльпаном? Это значит, у него не меньше тысячи солдат под началом.

— Ты и в военных знаках разбираешься? Надо же… — с некоторым удивлением ответила Гембра.

— У моего мужа был такой же, — тихо пояснила Ламисса.

— А, ну да, — с виноватым видом кивнула подруга.

— И гарнизон не местный — четыре бляшки на рукаве, значит, прислан из императорских войск в столице провинции.

— Интересно, зачем? — попыталась задуматься Гембра, насколько это позволяло выпитое вино.

Тем временем танцовщицы убежали и блистательный Эрствир вновь обратился к собравшимся, своим несущимся с высоты носилок актёрским голосом укатывая остатки беспорядочных возбуждённых разговоров.

— Поистине, боги благословили сегодняшний день, послав под крышу моего дома сразу стольких выдающихся людей. Всем нам известны сочинения неподражаемого Ринкиарта, любимца столичной сцены, поэтичнейшего из мыслителей и мыслительнейшего из поэтов! Нет такого места под небесами, куда не дотянулась бы его длиннорукая строка и не проползла бы змеёй его пытливая мысль! Не живи его родственник здесь, у нас в Бранале, так никогда бы мы его и не увидели. Но сегодня он здесь! Слово великому уязвителю человеческого кривомыслия и мракодушия!

Жестом провинциального трагика хозяин простёр в сторону свою короткую пухлую руку, и из-за соседнего с Гемброй и Ламиссой стола поднялся неприметный лысоватый человек лет пятидесяти с конопатым носом и маленькими чёрными блестящими глазками.

— Это и есть знаменитый сочинитель? — изумлённо спросила Гембра, — А я думала — дурак дураком. Так глупо всё время хохотал с теми купцами… И шутки у него… Слышала?

— Я это давно заметила…

— Тоже, да?

— Да нет, я не про него. Так ведь часто бывает — человек в чём-то очень особенный, даже необыкновенный, а за пределами своего мастерского дела — полный дурак. Будто два разных человека. А сам он этого даже не замечает…

Великий сочинитель, тем временем, вежливо раскланивался направо и налево, утомлённо улыбаясь.

— Не может быть, чтобы ты, Ринкиарт, ничего не поведал нам об испорченности мира, глубоко зарытые струны которого ты многообразно изведал и изобильно изобразил в своих безжизненных, то есть бессмертных, сочинениях.

— Испорченность мира столь многообразна, почтеннейший Эрствир, что я, право, не знаю на чем и остановиться. Укажи мне на любую вещь, и она станет для меня темой рассуждения.

— Прекрасно! Вот ответ истинного мудреца! Итак… — рука хозяина на некоторое время застыла воздетой вверх. Затем он, закрыв глаза ладонью другой руки, наугад вытянул указующий перст, отнял руку от лица и вытаращил перед собой круглые водянистые глаза.

— Что, тарелка? А, нет, светильник. Итак, светильник! — Мгновенно преобразившийся Ринкиарт подхватил массивный бронзовый светильник и вышел с ним на середину зала.

— Итак, светильник, — отчуждённо-отчётливо повторил он, будто пробуя слово на зуб. Что мы видим? — рука поэта, держащая вещь, поднялась над головой. — Мы видим не просто светильник, а отлитое в бронзе изображение бога. Древнего бога Лавинтара, покровителя путников, моряков и виноградарей, гонителя злых духов, голода и болезней, бога, поддерживающего людей в тоске и одиночестве, бога с независимым и буйным характером, любимца стихий и искателя наслаждений. Кто из вас помнит времена, когда Лавинтару приносили жертвы? Кто из вас в тяжкую минуту на глухой ночной дороге или на ложе жестокой болезни всерьёз обращался к нему за помощью? Вглядитесь внимательней! Что мы видим? Мелкий бронзовый божок подаёт тебе рожок. А ещё один божок нам готовит пирожок. Разве бог служит людям? РАЗВЕ БОГ ДОЛЖЕН СЛУЖИТЬ ЛЮДЯМ? Когда-то вещи делались богами. Самими богами! Человеческие руки были лишь слепым инструментом божественного мастера. Люди не могли даже объяснить, каким образом из-под их рук выходят эти совершеннейшей формы сосуды, жертвенные треножники и даже наконечники для копий. Они могли только трепетать и удивляться, как в этих вещах отражается форма всего мироздания. На эти вещи можно было молиться, ибо божественно совершенная вещь сама есть бог. Даже простой камень, положенный в стену нёс отпечаток божественной формы! Кто сегодня повторит совершенство каменной кладки времён древних династий? Но потом вещь перестала быть богом. Она стала чем-то вроде героя. Даже самые важные вещи, такие как щит или корона уже не были сколком божественного космоса, хотя и сохраняли ещё память о своём божественном происхождении. Вещь-герой уже не бог, но она рассказывает нам истории о божественном, напоминает о нём и указывает на него, борясь с беспорядком и обыденностью. Золотой картуш над новыми Северными воротами в Каноре весь испещрён сценами. Разве бог являет себя в столь многословном и отстранённом повествовании? Нет! Это совершенная вещь-герой возвращает нас к священным легендам. Вещь-герой живёт между миром богов и миром людей, связывая их единой нитью. Но нить эта вот-вот порвётся, если уже не порвалась, ибо вещь-герой уже почти умерла. И вот что пришло ей на смену!