Висенна. Времена надежды - Михаил Бобров

Спарк подумал про Лес, магов из Седой Вершины… Тем бы тоже хватило власти и силы направить в Пустоземье войска и строителей всего Леса. Только — много это или мало? Государство Лес оставалось для Спарка попрежнему загадкой, хотя и прожил он у Висенны уже изрядно, и «Описания земель» читал в свое время, и с волчьими пастухами не раз беседовал об истории Пустоземья.

Неслав же задумался о волках, мир с которыми держался большей частью на Спарке. Такое положение атаман считал неустойчивым: а ну, подрезали бы проводника там, на холме? Или проще: конь попал ногой в заячью норку, всадник кувыркнулся из седла, сломал шею. И опять серое зверье перекроет Тракт?

О чем думал Ратин, осталось неизвестным. Спарк и Неслав тоже не озвучили никаких посторонних размышлений. Говорили только о вероятных поползновениях ГадГорода, и о том, что хуторок мог бы в таком случае предпринять. В конце концов, молодые люди устали спорить. Сошлись на том, что, кто бы ни ставил палки в колеса, а ехать все-таки надо. Дело либо растет, либо чахнет. На месте стоять никак невозможно. Тут Спарк в очередной раз подумал: если некоторые вещи во всех мирах одинаковы, стало быть, все же есть законы тоньше, объемнее и обширнее физических? И самые физические законы есть отражения сил высшего плана в зеркале пространства Римана-Эйнштейна. А если так, то всякий достойный физик должен хорошо изучить именно глубинный этаж Мироздания — как знать, может быть, именно это подарит людям сверхсветовые скорости, антигравитацию, и прочие блага, ожидаемые от развития науки…

Ратин прервал его философские рассуждения:

— Так, значит, и порешим. Грамоту лучше Неслава никто не сделает. Спарк дом начертит, чтобы все поместились. Посчитает, чего надо. Я подберу десятников. А на осень откладывать не стоит. Начинаем сразу, как снег сойдет. Весной.

3. Черная весна. (3739)

Говорят, перед смертью человек припоминает все свои дни. Жизнь пестрой лентой проносится перед внутренним взором, вызывая то улыбку, то горькую ухмылку… Ярмат чаще хмурился, чем улыбался. Невеселая у него получилась судьба.

Родился Яр далеко на севере, на равнинах Великого Княжества ТопТаунского. Только от княжеского величия родная деревня Ярмата стоном стонала. Князь воспретил переезды от хозяина к хозяину; велел ловить по дорогам всех, кто без подорожной, а пойманных либо забирали в войско, либо попросту вешали; наконец, приказал переписать дворы и земли — словом, сделал все возможное, чтобы крестьяне, живущие с земли, вечно оставались на своем клочке. Едва лишь уйти стало некуда и невозможно — хозяева перестали бояться, что хлебопашцы разбегутся от излишней строгости. И нажали так, что юшка брызнула.

Ярмат и без нового тягла нелегко жил: зарабатывал свой двор. Небольшой. Зато собственный. По старому обычаю, если кто расчищал неудобье, то половину земли получал в наследуемое владение. Заманчиво. Да только — расчистку словами не опишешь. На родовой земле за день наломаешься, спина не гнется… а и вечер не спасает: идешь к своему неудобью, тянешь топор из-за плеча: здравствуй, пень! Это я, твой последний день… Хотя иные пни за октаго только и обрубишь, до того корни разлаписты. А на корчевку все равно родичей звать. Их же потом отдаривать — чем? И хорошо, у кого лопата железная. Ярмату дед отжалел лишь деревянную, окованную по краю. Не столько копаешь, сколько новые лопасти вытесываешь, да перековываешь. Ярмат и не заметил, как юность свистнула — где там до девок! Будет своя земля, вот тут уж, красавицы, улыбайтесь: хозяин идет, не так себе! Землю можно ведь и вовсе выкупить. Потом, как денег насобираешь…

Пока жил старый владетель, жила и надежда. А его потомки уж больно хорошо освоились с новым указом. Раз подвладному бежать некуда — запрягай его всячески. Жить захочет — выкрутится!

Покрутилось село весну и лето, а к зиме посчитало остатки в амбарах — и дружно воткнулись лопаты в земляные полы. Сын тайком от родителей закапывал жалкую горсть серебра. Отец от детей прятал женины украшения: молодо-зелено, продадут за долги, ну, а потом? И тянули бы голодную зиму чем придется, и пахали бы весной на коровах — но тут дед Ярмата нежданно-негадано отыскал клад. Прятал пять монет, а раскопал двенадцать мечей. И еще кольчугу, пластинчатый доспех (ремешки напрочь сгнили), три ржавых шлема. Железо очень дорого стоило в Княжестве. Даже проданная по весу, находка могла бы прокормить село.

Только дед решил иначе. Раздал оружие самым сильным и ловким, велел чистить ржавчину и смазывать. Ярмат меча брать не хотел: понимал, что деревня против Княжества не выстоит, смешно надеяться. Но слушал его мало кто. Мечи радостно расхватали братья и племянники. Шлемы достались отцу, деду и дяде. Прочие повернули косы на древках. Обтесали, как смогли, оглобли. Обожгли полученные колья в костре. Тут уж Ярмат от своих откалываться не мог. И ночью бросились на владетельский двор волчьей стаей: быстро, бесшумно и безжалостно. Ни живого дыхания не пожалели.

Наутро из города вернулся господский приказчик. Издали разглядел сгоревшую усадьбу, завернул коня — дозорные его не догнали. Стоило бы тотчас и разбежаться по лесам, но в споре зря потеряли время. К вечеру село окружили всадники: выдайте вожака, а не то — сами знаете, что будет! Для пущей угрозы хорунжий приказал сжечь крайний дом — тот самый, который Ярмат только весной, наконец, поставил на своей половине вырубки. «Вот видишь!» — зло сказал отец, — «А ты меча не хотел брать!»

Больше он ничего сказать не успел: конница влетела в деревню, и началась жаркая бессмысленная свалка. И пришлось Ярмату все-таки взять меч — из чьих-то уже остывших ладоней. Тут ему раз в жизни повезло: успел запрыгнуть на оседланного коня и скрыться в ночном лесу. На этом удача кончилась: конь скоро захромал, пришлось вести в поводу. Запасная одежда во вьюках оказалась коротка и тесна; по ней Ярмата опознала дорожная застава. Пришлось прыгать в реку, и опять неудачно: руками долбанулся о корягу. Не сломал, но пальцы на правой долго не гнулись. Хорошо хоть, не головой — но ушел голый и босый. Сидел в придорожных кустах, воя от бессилия.

Заметили его, конечно, мимоезжие купцы. Тотчас схватили, сунули в рабский ошейник и приставили к лошадям. Все бы ничего, да в холопах Ярмат уже нажировался. Надоело. Сбежал, как только дошли до ГадГорода.

Тут его подобрал Ильич — видная шишка в местной воровской жизни. Ошейник снял. Накормил. Думал вытесать из простоватого паренька сильного подручного. Уж, казалось, бы, жизнью обижен досыта — стало быть, и озлоблен. Обогреть, обласкать недорого… Направить злобу в нужную сторону…

И быть бы Ярмату очередным сборщиком рыночной дани, ненавидимым всеми, кроме шлюх. Да только совершенно случайно зашел Ярмат в «Серебрянное брюхо» — Ильич велел ему идти в другой трактир, где собиралось городское ворье, но деревенский парень попросту заплутал в городе и попал на Ковровую улицу.