Революция без насилия - Мохандас (Мохандус) Карамчанд Ганди

Так пела Мирабай. Нить любви, связавшая меня с общиной, также была крепка и нерасторжима. Глас народа – глас божий, а в данном случае голос друзей был голосом истины, и я не мог не внять ему. Я принял условие и получил разрешение уехать.

В тот период я был тесно связан только с Наталем. Индийцы Наталя буквально купали меня в нектаре любви. Повсюду они организовывали прощальные собрания и подносили мне ценные подарки.

Подарки мне делали и раньше – перед отъездом в Индию в 1899 году, но на этот раз меня просто засыпали ими. Среди подарков, разумеется, были изделия из золота, серебра, бриллиантов.

Имел ли я право принимать эти подарки? А приняв их, смогу ли я убедить себя, что бескорыстно служил общине? Все подарки, за исключением немногих, полученных от моих клиентов, были преподнесены мне за служение общине, и таким образом стиралась грань между клиентами и товарищами по работе, так как клиенты также помогали мне в моей общественной деятельности.

Одним из подарков было золотое ожерелье, стоимостью 50 гиней, предназначавшееся для моей жены. Но даже и оно было преподнесено мне за общественную деятельность, и его нельзя было отделить от других.

Я провел бессонную ночь после того вечера, когда мне поднесли все эти вещи. Взволнованно ходил по комнате и не мог найти никакого решения. Мне трудно было отказаться от подарков, стоивших сотни рупий, но еще труднее было оставить их у себя.

Допустим даже, я приму их, но как быть тогда с детьми, женой? Я приучал их к мысли, что жизнь должна быть отдана служению обществу и что само это служение есть награда.

У меня не было дорогостоющих украшений в доме. Мы все более упрощали нашу жизнь. В таком случае разве могли мы позволить себе покупку золотых часов? Разве могли мы носить золотые цепочки и кольца с бриллиантами? Уже тогда я призывал всех бороться против увлечения драгоценностями. Как же теперь мне поступить с драгоценностями, свалившимися на меня?

Я решил, что не могу принять подарки, и составил письмо, в котором писал, что все подарки передаю в распоряжение общины и назначаю парса Рустомджи и других доверенными лицами. Утром, посоветовавшись с женой и детьми, я окончательно избавился от этого кошмара.

Я знал, что убедить жену будет довольно трудно, а с детьми получится иначе, поэтому я и решил заручиться их поддержкой в качестве своих адвокатов.

Дети сразу же согласились на мое предложение.

– Нам не нужны эти дорогие подарки, мы вернем их общине, а если когда-нибудь нам понадобятся такие вещи, мы сможем купить их, – сказали они.

Я был в восторге.

– Так вы поговорите с мамой? – спросил я детей.

– Конечно, – ответили они. – Это наше дело. Ведь ей не нужны украшения. Она, вероятно, захочет оставить их для нас, но, если мы скажем, что они не нужны нам, почему бы ей не расстаться с ними?

На словах все было гораздо проще, чем на деле.

– Тебе они, вероятно, не нужны, – сказала жена. – Возможно, что детям они тоже не нужны. Ведь детей ты уговорил и они теперь пляшут под твою дудку. Я могу понять, ты не разрешаешь носить украшения мне. Ну, а невестки? Им-то обязательно понадобятся драгоценности. И потом, кто знает, что случится завтра? Я ни за что не расстанусь с подарками, преподнесенными с такой любовью.

Аргументы следовали один за другим, подкрепленные в конце слезами. Но дети были непоколебимы. На меня же это вообще не произвело никакого впечатления.

Я сказал спокойно:

– Детям еще надо жениться. Мы ведь не хотим, чтобы они женились рано. А когда вырастут, они сами смогут позаботиться о себе. И мы, разумеется, не пожелаем нашим сыновьям невест, которые обожают драгоценности. Но все же, если понадобится, мы достанем украшения, я готов к этому. Ты тогда попросишь меня.

– Попросить тебя? Теперь-то я узнала тебя. Ты отнял у меня мои собственные украшения, ты не успокоился бы до сих пор, если бы не сделал этого. Могу себе представить, как ты будешь дарить украшения невесткам! Ты, который уже теперь пытаешься превратить моих сыновей в садху! Нет, украшения не будут возвращены. И какое право ты имеешь на мое ожерелье?

– Но, – возразил я, – ожерелье подарено тебе за твое или за мое служение?

– Верно. Но твое служение в равной степени и мое. Я работаю на тебя день и ночь. Разве это не служение? Ты взвалил на меня все, ты заставил меня плакать горькими слезами, превратил в рабыню!

Удары были хорошо рассчитаны, и некоторые попали в цель.

Но я был непреклонен. Кое-как мне удалось вырвать у нее согласие. Все подарки, поднесенные мне в 1896 и 1901 годах, были возвращены. Была составлена доверенность, и драгоценности положены в банк для использования их в интересах общины в соответствии с моими пожеланиями или пожеланиями доверенных лиц.

Когда мне бывали нужны средства на общественные дела, я считал, что могу взять требуемую сумму из этого фонда, оставив нетронутым основной капитал. Деньги до сих пор находятся в банке, и сумма их постоянно растет за счет процентов. Мы пользовались ими по мере необходимости.

Впоследствии я никогда не жалел о том, что передал драгоценности общине, и по прошествии ряда лет жена тоже осознала мудрость моего поступка. Он спас нас от многих искушений.

Я твердо придерживаюсь мнения, что человек, посвятивший себя служению обществу, не должен принимать дорогих подарков.

Итак, я отплыл на родину. Корабль зашел по пути в порт острова св. Маврикия. Стоянка была длительной, и я сошел на берег, чтобы ознакомиться получше с местными условиями. В один из вечеров я побывал в гостях у сэра Чарльза Бруса, губернатора колонии.

По прибытии в Индию я некоторое время разъезжал по стране. В 1901 году в Калькутте собралось заседание Конгресса под председательством ныне покойного мистера (впоследствии сэра) Диншоу Вача. Разумеется, я отправился на заседание Конгресса и там впервые ознакомился с его работой.

Из Бомбея я выехал одним поездом с сэром Фирузшахом Мехтой, так как должен был поговорить с ним о делах в Южной Африке. Я знал, что живет он по-королевски. Ехал он в специальном, заказанном им салон-вагоне, и, чтобы побеседовать, мне было предложено проехать вместе с ним один перегон. На заранее условленной станции я подошел к салон-вагону и попросил доложить о себе. С Мехтой ехали м-р Вача и м-р (теперь сэр) Чиманлал Сеталвад. Они говорили о политике. Увидев меня, сэр Фирузшах Мехта сказал:

– Ганди, кажется, ничего нельзя сделать для вас. Конечно, мы примем резолюцию, которую вы предложите. Но какими правами мы располагаем в своей стране? Я думаю, что пока мы не обладаем властью в собственной стране, вы не сможете добиться улучшения положения в колониях.