Революция без насилия - Мохандас (Мохандус) Карамчанд Ганди

Даже после того, как я стал это понимать, я дважды терпел неудачу. Мои неудачи объясняются тем, что мотивы моих попыток были низменного свойства. Моей главной целью было не иметь больше детей. В Англии я читал о противозачаточных средствах. В главе о вегетарианстве я уже говорил о деятельности д-ра Аллинсона, пропагандировавшего контроль рождаемости. На какой-то период его деятельность оказала известное влияние на меня. Но м-р Хилл, бывший противником подобных методов и настаивавший на внутренних усилиях в противоположность внешним средствам, т. е. на самоконтроле, произвел на меня гораздо большее впечатление, и со временем я стал его убежденным сторонником. Не желая больше иметь детей, я стал стремиться к воздержанию. Это оказалось бесконечно трудным. Мы стали спать отдельно. Я решил ложиться спать лишь тогда, когда чувствовал себя совершенно измученным после проделанной за день работы. Все эти усилия не давали, на первый взгляд, существенных результатов, но теперь я вижу, что к окончательному решению я пришел через совокупность этих отдельных неудачных попыток.

Окончательное решение я принял лишь в 1906 году. Сатьяграха еще не начиналась; я и не подозревал, что она надвигается. Я занимался адвокатской практикой в Иоганнесбурге, когда произошло «восстание» зулусов в Натале, вспыхнувшее вскоре после англо-бурской войны. Я считал, что в связи с этим должен предложить свои услуги правительству Наталя. Предложение было принято, о чем будет сказано в другой главе. Эта работа заставляла постоянно думать о необходимости воздержания, и я, как обычно, поделился мнением на этот счет со своими товарищами по работе. Я пришел к выводу, что деторождение и постоянная забота о детях несовместимы со служением обществу. Я должен был ликвидировать свое домашнее хозяйство в Иоганнесбурге, для того, чтобы быть в состоянии нести службу во время «восстания». По истечении месяца после того, как я предложил свои услуги, я вынужден был отказаться от дома, столь заботливо мною обставленного. Я отправил жену и детей в Феникс, а сам возглавил индийский санитарный отряд, приданный вооруженным силам Наталя. Во время трудных походов, которые нам приходилось совершать, меня осенила мысль, что если я хочу посвятить себя общественному служению, то должен забыть о желании иметь детей, о благосостоянии и должен вести жизнь ванапрастха – человека, отказавшегося от домашних забот.

Делами, связанными с «восстанием», я занимался не более шести недель. Но этот небольшой период времени оказался очень важным в моей жизни. Я в большей степени, чем когда-либо ранее, начал осознавать значение обетов. Я понял, что обет не только не закрывает доступ к действительной свободе, но, напротив, открывает его. До этого времени мне не удавалось достигнуть успеха из-за отсутствия силы воли, неверия в себя и в милосердие бога. Поэтому мой разум носился по бурному морю сомнений. Я понял, что, отказываясь принять обет, человек вводит себя в искушение. Обет как бы служит ему средством перехода от распущенности к действительно моногамному супружеству. «Я верю в усилие; я не хочу себя связывать обетами» – это умонастроение слабости, и в нем проявляется скрытое желание того, от чего надо отказаться. В чем же трудность принятия окончательного решения? Давая обет убежать от змеи, которая, я знаю, укусит меня, я просто не делаю попытки убежать от нее. Я знаю, что только лишь попытка может означать верную смерть, так как попытка – игнорирование того очевидного факта, что змея ужалит обязательно. Таким образом, тот факт, что я могу довольствоваться только попыткой, означает, что я еще не до конца уяснил себе необходимость решительного действия. Нас часто пугают сомнения такого рода: «Предположим, мои взгляды в будущем изменятся, как же могу я связывать себя обетом?» Но такое сомнение часто выдает отсутствие ясного понимания необходимости отказаться от определенной вещи. Вот почему Нишкулананд пел:

Отказ от чего-либо без отвращенияне будет продолжительным.

Следовательно, обет отречения – естественный и неизбежный результат исчезновения желания.

В 1906 году после всестороннего обсуждения и обдумывания я дал обет. До этого я не делился своими мыслями с женой и посоветовался с ней только тогда, когда уже давал обет. Она не возражала. Однако мне было очень трудно принять окончательное решение. Не хватало сил. Сумею ли подчинить свои чувства? Отказ мужа от половых сношений с женой казался тогда странным. Но я решился предпринять этот шаг, веря в укрепляющую силу бога.

Оглядываясь назад на те двадцать лет, которые прошли с того времени, как я дал обет, я испытываю удовольствие и изумление. Начиная с 1901 года, мне удавалось с большим или меньшим успехом проводить в жизнь воздержание. Но чувства свободы и радости, появившегося после того, как я дал обет, я никогда не испытывал до 1906 года. До этого я постоянно опасался победы соблазна. Теперь обет стал верной защитой от него. Огромные возможности брахмачарии с каждым днем становились для меня все очевиднее. Я дал обет во время пребывания в Фениксе. Освободившись от работы в санитарном отряде, я отправился в Феникс, откуда должен был вернуться в Иоганнесбург. После возвращения в Иоганнесбург приблизительно за месяц были заложены основы сатьяграхи. Обет брахмачария подготовлял меня к этому помимо моего сознания. Сатьяграха была принята не в результате заранее обдуманного плана. Она родилась внезапно, помимо моей воли. Однако я ясно видел, что все предшествующие мои шаги неизбежно вели к этому. Я сократил свои расходы по дому в Иоганнесбурге и отправился в Феникс, так сказать, для того, чтобы дать там обет брахмачарии.

Своим пониманием, что точное соблюдение брахмачарии ведет к достижению состояния брахман, я не был обязан изучению шастр. Я пришел к этому постепенно, путем жизненного опыта. Тексты шастр, касающиеся этого вопроса, я прочел гораздо позднее. Дав обет, я с каждым днем все больше убеждался в том, что брахмачария включает защиту тела, ума и души. Ибо брахмачария не была теперь для меня процессом трудного покаяния, а доставляла утешение и радость. Каждый день я обнаруживал в ней новую красоту.

Не подумайте, однако, что соблюдение обета, хотя оно и приносило все больше радости, давалось мне легко. Даже теперь, когда мне уже 56 лет, я чувствую, как это трудно. Все более убеждаюсь, что соблюдение обета напоминает хождение по острию ножа, и ежеминутно чувствую, как необходимо быть вечно бдительным.