Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

прошел по коридору к охотничьей комнате, стукнул в дверь Алеся и пошел дальше, на­певая свежим после сна голосом:

Та-та-ти, та-та-ти,

Рог поет уж на пути,

Ра-ным-ра-но,

Сбор у ракиты,

Саквы сваляны,

И бичи подвиты,

Подви-ты,

Подви-и-ты.

Это было, действительно, так похоже на пение рога, игривое пение бодрого рога в тумане, что Алесь засмеялся.

У каждого охотника были такие припевки, под пение рога и на каждый случай охотничьего счастья. Кто век целый стихов не ви­дел, и тому следовало придумывать такое для себя, плохо или хо­рошо. А остальное зависело уж от способности и страсти. У отца припевки были хороши. Надо было еще и себе придумать... Зна­чит, судя по песне, сегодня за взятое ружье будут бить, а то еще и сломают оружие, чтобы не совершал позора и не ломал обы­чая. Только псы и короткие бичи — корбачи, подвитые на конце свинцом... Хорошо. Боже, какой длинный и счастливый ожидается день! Еще только пять часов утра!

...Выехали со двора «малой охотой»: только отец, Алесь, не­рушимый длиннозубый Кребс, а из слуг — спокойный Логвин, мрачноватый старший доезжачий Карп, коричневый и обкуренный, как пенковая трубка, пять псарей да Халимон Кирдун. Этот увязался, «чтобы следить за панычом», а вернее, чтобы сбежать на сутки-двое от красавицы жены. Он так ее и не «научил», а потому был угрюм, и Алесь жалел его.

Алесь был на Урге, Кребс — на Бьянке (выехал выгонять ее), пан Юрий на грудастом и легком огненном Дубе, псари — на различных конях.

С собою взяли двух хортов, которых крепко держали на сворке, пока не выедут на большие ровные поля, — зверь настойчивый, может и разбиться; да пятерых гончих: Знайда, Стиная, Анчара, Стрелку и Змейку. На трех остальных псарей были три собаки-пиявки, если, может, выгонят из Банадыковых Криниц одинца1.

Кирдуну не дали ничего — лишь бы только с коня не упал.

Ехали в утреннем тумане, молчали. Не бряцала подогнанная сбруя, только конь порой попадал копытом в вымоину, и тогда раз­давалось и сразу же глохло в тумане звучное чавканье. Всадники казались в тумане огромными, каждый едва ли не с дерево ростом.

Алесь ехал рядом с Логвином, почти стремя в стремя, видел спину Карпа, обтянутую зеленой, блеклой от измороси, венгер­кой, видел дуло ружья — оружие все-таки взяли, намеревались завтра, после ночлега у кого-нибудь из соседей, попробовать об­ложить оленя, а во время сегодняшней охоты оставить его где-то под стогом и под досмотром Кирдуна.

Отец оглянулся — Алесь увидел его глаза, очень синие и про­стодушно-хитрые, как у молодого черта.

— Кребс вместо корбача тросточку взял, — шепнул он. — Толь­ко волк на него, а он его тросточкой по пасти — шлеп-шлеп. «О но, мистер волк. Но-но! Англичан нельзя».

— Но, — совсем неожиданно отозвался Кребс (а ехал ведь, ка­жется, далеко). — Англичан можно. Нельзя глюпых и злых шут­ников, считающих англичан ду-ра-ка-ми. От них у волка бр-рум в животе.

Отец шутя втянул голову в плечи.

— Застигли, брат, нас с тобою в горохе, — бросил он.

Алесь засмеялся. Опять тишина, глухие шаги да изредка, бо­дрое в свежем тумане, фырканье коня.

...Ехали по саду. Наплывали неожиданно и исчезали за спиной влажные яблони. Алесь заметил в поредевшей бурой листве два забытых яблока. Оборвал, разломил, оделил Кребса, отца. Заметил суровый взгляд Карпа, протянул половинку ему.

— Не надо, паныч, — проговорил Карп своим звонким и не­много сиплым доезжачим голосом. — Ешьте уж на здоровьечко. Это — не картошка.

Яблоко было все насквозь студеное, в холодных дождевых ка­плях. И он откусил с хрустом и проглотил, как само здоровье про­глотил.

Деревня открылась за садом верхушками колодезных журав­лей, шесты которых плавали над туманом и порой исчезали в нем, чтобы опять вынырнуть, с глухим бряцаньем невидимого в тумане ведра.

— Панская охота, — прозвучал чей-то нереальный, будто сквозь дремоту, голос. — Вола съедят, а зайцем закусят.

Потом что-то надвинулось с обеих сторон: по грибному запаху прелой листвы можно было догадаться — лес. Влажным здоровым холодом пробирало до костей.

Долго ехали лесом. Туман понемногу рассеивался. В сером све­те вырисовывалась мокрядь листвы.

Над тропой висели красные плахты рябин.

Лес начал редеть. Травы, ветви, свежие распростертые кустар­ники плакали чистыми росинками. И цвета всего вокруг — мухо­моров, пунцовых кленов и багряных молодых осин — были не­яркими в тумане, но зато более глубокими, от влаги. Все начало обмыто проступать, как на переводной картинке.

А когда они оставили лес и въехали на вершину гряды — перед их глазами, вся в белом молочном солнце, открылась земля.

Она лежала насколько достигает взор, еще не яркая, но понем­ногу будто набиралась от солнца красок, цветов, оттенков. Розо­вой становилась роса, радужным — вереск. И в небе, еще белесом, как снятые сливки, все яснел прозрачный голубой цвет.

И тут неожиданно запел рог Карпа. Неожиданно далеко, не­ожиданно светло, будто грустно молился солнцу и просил проще­ния за ту кровь, которую они сегодня прольют.

Солн-це, солн-це,

Вста-вай, вста-вай,

С донца, с дон-ца, с дон-ца

Тум-ман выл-ливай.

Зверей,

Зве-рей давай,

Вол-ков,

Веп-рей

Да-а-вай.

Это был сигнал переставить карабины сворок «на рывка», ког­да стая освобождается одним движением руки. Зверь мог вски­нуться едва ли не из-под самых копыт.

Двинулись дальше, по шершавому жнивью. А день все голубел, и солнце, уже слегка теплое, начало сверкать на стволах. И Але­сю вдруг стало так радостно, что он негромко, и тоже на мотив и голос рога, сам собою пропел:

Гуськом они едут в предутренней мгле,

И солнце играет на каждом стволе.

Отец подозрительно посмотрел на него.

— Что это такое хорошее? — спросил он.

Алесь застыдился.

— Ну-ка, дай рог, — попросил отец.

Приложил новый серебряный рог Алеся к губам, опробовал, перебрав несколько звуков, и вдруг как подарил холодному свету прозрачную трель:

Та-дри-тти-тта!

И, уверенно теперь, подарил белому солнцу всю серебряную мелодию:

Гусько-ом они е-едут в преду-утренней мгле,

И со-олнце игра-ает на ка-аждом стволе.

Та-ти-ти-та, та-та-ти-ти-та-а-а.

— Хорошо, — отметил он. — Слова ведь не самое главное. Главное — чтобы ложилось на рог и настроение... Это ты сам?

— Сам, — признался Алесь.

— Ну вот видишь, ничего трудного. Вот и твоя первая припев­ка... Это когда радостно ехать на охоту.

— На охоту, по-моему, всегда радостно ехать.

— Не говори, братец, — согласился отец. — Порой так труд­но — места