Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

перепадами и тоже далеко гудело, разносилось на дне оврага.

А они летели безумно, и белый конь все догонял и не мог догнать огненного и чалого. Расстояние между ними сокращалось, но Алесь с отчаянием видел, что они догонят волка раньше, не­жели он, Алесь, доскачет до них.

Отец скакал левее, Карп правее. Они неуклонно приближа­лись, и корбачи реяли в их вздетых руках тяжело и грозно.

Каждый невольно пропустил другого: пан Юрий потому, что Карпу бить было неловко с левой руки, Карп потому, что он был слугой.

Кони почти столкнулись, и в этот момент случилось неожиданное: зверь отсел. Он просто неожиданно взрыл всеми четырьмя лапами землю и свалился на зад и немного в бок. Мгновение он сидел так, отбросив полено-хвост и встопорщив грузную, как написанный мешок, холку, а потом — от Алеся до него было не более трех саженей — мелькнул в отрожек оврага, маленький, совсем незаметный, который Карп видел, но считал, что должен не пустить туда волка отец, ведь он скакал с той стороны, а отец считал, что не пустить должен доезжачий.

Алесь чуть не рвал на себе волосы.

А всадники с ходу пролетели над отсевшим зверем, и их тяжелые корбачи скрестились там, где должен был быть волк. Скрестились, свились, дернулись и начали раскручиваться.

Наконец всадники осмотрелись. Волка не было. На лицах их были отчаяние и ярость. Кто уступал, кто не заступил отрожка, кто задержал корбач?

— А-ах, — простонал отец.

И неожиданно изо всех сил огрел Карпа корбачом по спине.

...А тот, подумав, отца! А то ег-го!

Несколько минут они дергались, как деревянные пильщики, сопели и вертели друг перед другом глазами. И это со стороны было бы почти смешно, если бы не отчаяние, что волка нет.

Первым опомнился отец.

— Ладно, — бросил он и нескладно осмотрелся.

Никто этого не видел, кроме сына, и господин вдруг налился краской.

— Ко второму отрожку!.. Карп, вперед!.. Алесь, за мной!.. Не жалей головы.

Это уже было не к месту. Алесь пустил уже Ургу вскачь.

Ровно, корпус в корпус, глотали простор Дуб и Урга. Потом Алесь начал наддавать, обгоняя отца... Через вымоины, ямы, колоды...

«Нет, не тут... Нет, не тут... Все еще впереди...»

Над буераками Алесь только привставал еще выше на стреме­нах, будто совсем отрываясь, когда конь пролетал над канавой.

Деревья закончились. Опять бесконечная бровка оврага, опять отрожки и седая молодая полынь между сухими стеблями старой.

...Волк выскочил из оврага далеко впереди, тот самый, сомне­ния быть не могло, и той же трусцой, казалось бы, неторопливой, начал пожирать расстояние до большого острова кустарников. Толстое полено, нескладная шея, редкие свалявшиеся куски на новой серо-буроватой шерсти. Это был мудрый старый волчище. Он даже один раз, на неуловимое мгновение, стал и повернулся всем туловищем к всадникам, чтобы посмотреть, стоит ли бежать.

Бежать стоило: они приближались, особенно тот, на белом. И зверь опять бросился в свой извечный горделивый бег, со звериным порывом спасая этот синий день, паутинки, которые рвал грудью, и последние куски свалявшейся шерсти, которые он сегодня намеревался отодрать в тихой чаще, на лежке.

Урга летел так, что ветром забивало рот. И зверь приближал­ся — Алесь ощутил это с бешеной радостью. Ближе, ближе, вот, вот почти у самых копыт. И он откинул свое ставшее легким тело и со свистом опустил корбач.

Удар пришелся не по кожаному кончику носа, а по голове. Зверь капнул репицей, но, вскинувшись, прыгнул в сторону. И тут мимо Алеся на последних жилах Дуба вырвался отец. Он мелькнул наперерез медленному теперь волку.

Два тела, большое серое и длинное огненное, наискось при­ближались. Слились.

Человеческая фигура склонилась.

Волк упал.

Он лежал в каких-нибудь двух саженях от кустарников, и глаза его тускло и мудро отражали небо, жнивье и серебряную паутину, которая там-сям трепетала на нем.

И пан Юрий поднял рог и приложил его к губам, прикрыв ве­ками глаза. Рог запел так неожиданно, так ликующе-грустно, что даже красные и желтые кустарники синей земли прекратили ше­лестеть листвой. И это было будто в песне о Волколаке, убившем белого волка вересковых пустошей.

Я не берег своей головы,

Не разбудил я, сон твой ценя.

Хватит неба и хватит травы.

Сегодня — тебя.

Завтра — меня.

А волк тоже лежал спокойно и словно слушал, длинный, неесте­ственно вытянувшийся, с сединой, пробившейся в щетине холки, с рассеченными в боях молодости ушами и горделиво сжатой пастью.

Пан Юрий поднял зверя и с усилием перекинул его через вы­сокую луку седла Алеся. Лоснящаяся шкура Урги задрожала. Пан погладил коня.

— Твой, — сказал отец. — Без твоего удара я бы не успел. Он бы спокойно ушел в кустарники.

— Я ведь не попал.

— Ничего. Следующий раз не будешь горячиться. Все равно без твоего удара он бы ушел в кустарники.

Ощущая странную пустоту в душе, Алесь произнес:

— Может, лучше и ушел бы.

— Может, и лучше, — ответил пан. — Взгляни, каков красавец! А что овец режет, то так им и надо. Не дрожите, не прячьтесь одна под другую. Баран под ярку, мать под детей.

И вскинулся в седло.

— Поехали.

На ходу говорил:

— А ездишь хорошо. Лучше, нежели я в твои годы. Стоишь в седло как влитой, не то что какой-нибудь пришелец бродячий, который трусится, сидя, да еще и подпрыгивает, лапы свесив, ни дать ни взять как воеводская корова на заборе.

Алесь покраснел, это была похвала за то, за что хотелось чтобы хвалили.

Отец снова приложил рог к губам, и звуки, серебряные и тонкие, как паутина под хрустально-синим сводом небес, полились холодном воздухе.

Я не берег своей головы,

Не разбудил я, сон твой ценя.

Хватит неба и хватит травы.

Сегодня — тебя.

Завтра — меня.

Рука мальчика, вся погрузившись в серый, еще теплый мех, придерживала на луке тяжелое тело. Урга летел прямо в синий день. А глаза волка тускло и мудро отражали жнивье, небо и сере­бряную пряжу Матери Божьей — все то, что он сегодня не уберег.

***

Перекусывали под стогом. Два волка лежали на пожелтевшей граве, и собаки сидели вокруг неподвижно, как статуи, и пристально смотрели на них.

Доставали из сакв и ели багровую от селитры домашнюю вет­чину, серый ноздреватый хлеб и копченые колбаски. Устав охоты требовал, чтобы люди были сыты, а собаки голодны вплоть до са­мого позднего вечера, когда раскинут им