Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

А человеку следовало съесть за день из господских припасов три фунта ветчины, фунт колбасок и половину полотка, да еше выпить три кружки крепкого пива, а водки — как господин воз­желает. Иначе засмеяли бы

Пан взял большую, на целую кварту, бутылку, налил из нее в серебряный дорожный стаканчик, на донце, и подал сыну.

— С полем, сынок, с первым твоим волком.

Алесь глотнул и так осел с открытым ртом. Все захохотали.

— Почерк, брат у тебя хороший, — отметил отец, oпрокидывая пустой стаканчик. — Ну вот, теперь до семнадцати — ни-ни.

И, прикидываясь старым Данилой Когутом, — просто не от­личишь — рассудительно забормотал:

— Это ж мы, знаете ль вы, с дядькованным племянником уху варили, знаете ль вы уже.

Хлопнул ртом и по-старчески покачал головой.

— Уха розовая, добрая. Кобелю за хвост плесни — непременно он взбесится. А перца сослепа столько насыпал, что племянничек глотнул, и — до трех сосчитать не успели — а он от Турейки уж в Радькове был. И там уже... выл.

Все смеялись. А отец выпил чарку и пустил бутылку через Кребса дальше, по кругу.

Алесю стало совсем хорошо и радостно от водки. И он с улыбкой смотрел, как Кребс, выпив, тоже повеселел.

— Но тросточка, — говорил Кребс. — Но-но! Кор-бач! Кребс его — корбачом! И убил. Приднепровские лорды молодцы, они не изнежатся с этим спортом. Они совсем как англичане, и не по-азиатски это — но! Это надо завезти в Англию. В Англию надо завезти волков. Много. И кор-ба-чи. Да. И всех благородных англичан заставить охотиться как местные лорды. И шотландцев также... Всех. А учить будет он, Кребс.

Его длиннозубое приятное лицо прямо светилось.

— Но-но, мистер волк.

Все смеялись, выпив водки. Всем было весело. Только с Карпом отец так и не переглянулся. Оба не смотрели друг на друга.

...Отец выпил еще чарку и подал бутылку доезжачему. Сказал с достоинством, сквозь которое проглядывалась виноватость и стыд перед сыном за произошедшее.

— Пей.

— Благодарствуем, — сказал Карп и крякнул, тоже довольно виновато.

Обоим было — хоть сквозь землю провались.

«Ах, черт, — думал Карп, — пана побил, дурень старый. Молчать надо. До гроба молчать. А эти, видимо, не скажут».

«Ах, черт, — думал Алесь, — как им стыдно. Сгореть надо».

«Ах, черт, — думал отец, — так забыться! Ар-рис-токарт. Отстегать бы тебя, аристократа, дурака глупого, на голой земле, без коврика. Молчать надо».

Наконец первым бросил слово пан Юрий:

— Ты, брат, того... не очень.

— Да и я, барин... не того, — опустил голову Карп. — Не этого, значит.

Никто ничего так и не понял. Поняли только, что Карп чем-то провинился.

...И опять мягко ступали по жнивью кони. А вокруг лежала си­няя, оранжевая и блекло-желтая земля.

Часа в четыре пополудни заметили на пригорке двух всадни­ков, медленно ехавших навстречу.

— Кто такие? — спросил Кребс.

— Раубич, — ответил Карп. — Раубич и еще кто-то... Смотрите вы, отчего это тот, второй, медлит. Вот, назад скачет.

Второй всадник на вороном коне действительно исчез. А Рау­бич медленно ехал к ним.

— Его мне и надо, — обрадовался отец.

Всадник приблизился. И Алесь опять с любопытством и устра­шением увидел черные как смоль волосы, презрительный рот и темные, как провалы, глаза под густыми ресницами — весь этот желчный, будто неотвязной думой обессилевший, грозный лик.

Раубич поднял руку с железным браслетом. Плащ распахнулся, и все увидели за поясом пана два больших пистолета, отделанные тусклым серебром.

— Неудочнюй вам охоты, — поздоровался Раубич. — Волки́ — в лески́.

Спасибо, — ответил пан Юрий.

И снова Алесь встретил взгляд пана. Глаза без райка смотрели в глаза парню, будто испытывая. И снова Алесь не опустил глаз, хотя ему было почти физически тяжело

— Не испортился твой сынок, — отметил Раубич. — Что ж, ряди хорошей, ради свободной жизни живет... Спасибо тебе, мо­лодой князь, за Михалину. Только о тебе и разговор, как ты все хорошо сделал для гостей. А почему не приезжаешь?

Алесь почувствовал, что железный медальон на его груди стал горячим.

— Ярош, — обратился отец, — ну-ка отъедем на минутку.

— Давай, — согласился Раубич.

Они отъехали саженей на пятьдесят, к подножию высокого кургана

— Ну? — спросил Раубич.

Отец медлил

— Ты прости, не мое это дело, — начал он наконец. — Но окру­га распустила языки, как цыганские кнуты... Все о... чародействе Раубича.

— Ты ведь знаешь, я выписал аж из столицы человека, чтобы восстановить мозаики в моей церкви. — По глазам Раубича ничего нельзя было узнать. — Он варит смальту, испытывает составы, подгоняет их по цвету под те куски, которые не осыпались еще... Вот и все.

Отец рассматривал плетение корбача.

— Конечно, я ведь говорю, что тебе нечего пугаться... Но заин­тересовались голубые... Поручик... извини, какой там высший чин, не помню... Мусатов просил дворянского маршалка Загорского, чтобы тот не поднимал излишнего шума, если подземельями пана Раубича заинтересуется жандармерия.

— И что сделал маршалок Загорский? — с улыбкой спросил Раубич.

— Маршалок Загорский не обещал ему удовлетворить просьбу, так как это оскорбит чувства дворян.

— Разве чувства наших дворян еще может что-то оскорбить?

— Да... Псам нечего делать в наших домах. Их место на псарне, возле корыта с овсянкой. Но ты остерегайся, так как на маршалка тоже могут не обратить внимания и обойтись без него.

— Пускай обходятся, — более тепло заговорил Раубич. — Мне нечего бояться... Но за благородство, во всяком случае, спасибо маршалку Загорскому... Дворянину Загорскому.

— Не за что, — ответил Загорский. — Ведь сказал тебе об этом не маршалок, а гражданин.

Оба молчали. Курган над их головами золотился от низкого солнца.

— И тот же гражданин Загорский просит тебя, гражданин Раубич, чтобы ты был осторожен, чтобы ты еще раз подумал.

— Не понимаю, о чем это ты?

— Дворянский заговор — страшная штука, — прямо в черные зрачки Раубича глянули синие глаза пана Юрия. — Надо быть благородным и помнить, что имя нашему извергу — Николай, что одна гверилья закончилась гулом пушек, что фрондерство и распущенный язык закончатся только дрогонадами бешеных псов и новым горем для несчастного края.

Лицо Раубича задрожало всеми мускулами.

— Несчастного края... Я не понимаю, о чем ты говоришь... Но дышать, дышать тяжело от