Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

удами, близнецы — одолженной у Лопат топтухой, Алесь и Стефан — бреднем.

Юрася сначала не хотели брать — маленький. Но он так жалоб­но канючил — сердце не выдержало. А он, бесстыдный, как толь­ко добился, сразу стал просить деда Данилу сделать ему лучшую уду, чтобы можно было и большую рыбу поймать. Дед мастерил что-то под навесом и на упрашивания внука особенного внимания не обращал.

— Де-еда... Ну ка-ак этой удой?..

Дед улыбнулся в усы.

— Тебе все равно лучше верховодки да паршивой плотвы ни­чего не взять.

— А я-азь?

— Не с твоей головой язей ловить.

— А ле-ещ? Хны-хны...

— Вот поскользнешься, шлепнешься на круче — будет тебе лещ.

А удочку, однако, сделал. Если возьмется крупная рыба, так Павлюк заметит, не даст малышу упасть в воду.

Душегубок заняли у соседей целых пять штук (Павлюк и Юрась должны были ехать в одной) и отправились ловить в затон возле Лысой Горы.

День был такой роскошный и просторный! Алесь дышал пол­ной грудью. Это была казацкая воля: живи — не наживешься.

Вот идут вверх ногами в зеленой воде коровы — пускай идут, вольного им, спокойного пастбища. Вот в необозримой высоте реют, нежатся в воздухе медленнокрылые аисты — вольного им полета, чтобы даже дыхание захватывало от наслаждения высо­той. Вот плеснулось в воде что-то большое, по-видимому, сом — вольных ему водоворотов, спокойно задавать храпака под корягой. Черт его, любимого, поймаешь. Зашьется под топляки — и посадит глупый рыбак свой невод на такую тину, что солнцу взмолится. А сом будет себе храпеть на весь большой рот, хлопать толстыми губами да шевелить порой четырьмя усами. У него четыре уса, как у Ивана Таркайлы, только сабли нет, и это хорошо, ведь Таркайла из кожи вон лезет со своими деньгами, а сому деньги без надоб­ности. Он хороший, сом! Казак!

И это был такой симпатичный, хороший и ленивый сом, что Алесь даже засмеялся про себя от умиления, представив его.

Это была воля!

И разве он сам, Алесь, не был все эти дни вольным среди воль­ных? Разве не мог он ответить такой же песней на песню, кото­рую пел кто-то в лугах, на берегу старицы? Разве не было и в нем чего-то от этой реки, от полета аистов?

Мысль была такой неожиданной и такой хорошей и важной, что он — словно вырос, породив ее. И потому он совсем не уди­вился, когда взглянул в сторону и заметил тень челна и свою тень на воде, а вокруг тени своей головы большой зеленовато-солнеч­ный нимб из длинных сверкающих лучей. Лучи переливались, когда он шевелил головой. Этот нимб появился как награда его мысли, и, значит, мысль была правильной.

«Река ты моя золотая и нимб на моей голове!»

Он удивился, ведь это было почти как стихотворение. Неужели это так просто? Нужны лишь берега, аисты, его радость и этот нимб на воде. Ну-ка дальше! И хотя дальше ничего не получилось, только взволнованные отрывки каких-то слов, мыслей, восклицаний, — ему стало совсем легко и высоко.

...Челны плыли под самым берегом. А на берегу стояли девчата. Нет, не все девчата, у одной на голове поверх платка был женский белый наголовник, лежащий тюрбаном и спускающийся на плечи и шею, оставляя открытым только лицо. «Голова». «Повойник».

Алесь неожиданно удивился — такими они все были краси­выми и отчего-то не такими, как всегда. Сегодня он не мог бы запихнуть кому-то из них майского жука за воротник, чтобы по­слушать, как визжит. Он видел их какими-то новыми глазами. Все в пестрых андараках со складками, разноцветных душегрейках, которые так удобно и совсем по-новому стягивали их... туловище. Красивые девчата с синими глазами, в шляговых веночках на зо­лотистых головках.

Павлюк, гребущий с Алесем, пояснил тихо:

— Озерищенская только одна. А то витахмовские. Видимо, на фест идут в Милое. А то с ними Владька, солдатская вдова. По-видимому, к парому не хотят идти.

Девчата действительно махали руками.

— Дяденьки, перевезите!

Кондрат, гребущий первым, начал тормозить веслом, пропу­ская вперед Стефана. Зубы у веселого близнеца сияли: предчув­ствовал шутки.

— Нельзя, девки, — показал Стефан. — Видите, душегубки.

Солдатская вдова хмыкнула:

— А может, я и хотела бы с тобою душу погубить, соколик?

— Раньше бы... — ответил Стефан. — Теперь... поздно.

— Ну и сокол ты. Поздно ему, горемычному.

Девки сами видели: перевезти почти что невозможно. Но идти к парому не хотелось. Да и пошутить неплохо. А может, кого-ни­будь и уломаешь, перевезет.

— А дяденьки, перевезите. Неужто нам под кручей ночевать?

— Утопнем, девки, — рассудительно пояснял Стефан.

— Не утопнет, кто висеть будет, — бросила вдова.

Неловкий на язык Стефан только головою покрутил.

— А то перевез бы, — упрашивала Владька. — Под дубом по­сидели бы... Желудь отыскали.

— Что я, свинья? — нашелся Стефан.

— Свинья не свинья, а так, подсвинок, — парировала вдова.

— Насвинок, — сунул свои три гроша Кондрат.

— Ты уж молчи, — ответила Владька. — Шевелится там в своей топтухе, как воробушек в вениках.

На Кондрата посыпался град незлобивых издевок.

— А какие ж все удалые хлопцы... Батьковичи... Особенно этот, с подковой на лбу...

— Это, девки, чтобы знали, за кого в темени бьетесь, — скалил зубы Кондрат.

— Крепко ты кому нужен. Копша.

— От Копши еще никто не убежал: ни королева, ни святая дева

— Нет, девки, вы на него напрасно, — находила слова Владь­ка. — Смотрите, какой красивенький. Головка как маковка. Прав­ду говорят, на дурака и Бог ласков...

— Ласков Бог, да тебе не помог. Со мною свел. Хорошая пара: он гол, как бич, да остер, как меч, а у нее глаза по яблоку, а голова с орех.

Девчата увидели, что хлопцы затаили злобу.

— Брось ты, Владька, нечего тому Богу кланяться, который на нас не смотрит.

Да и пошли на пригорок. Их цветные тени качались в воде у самых челнов.

— Так не перевезете, мужики? — спросила Владька.

— Нет. Сама видишь, — крикнул уже издалека Стефан.

Владька разозлилась.

— Эх вы! Так поймать вам того язя, что куда-то лазит.

Никто ничего не понял, кроме старших. Зато Кондрат захохотал так, что откинулся в сторону. И тут — душегубка вильнула и стала вверх дном, а Кондрат юркнул под нее, прямо головою в воду.

Хлопцы хохотали теперь все. Хохотал и Кондрат, вынырнув. Хохотали девки на откосе...