Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

Печенеги свято почитали огонь. В наказание боги иногда сжигали степь, лишая корма лошадей, а значит, и степняков. Огню приносили главные требы. Из-за священного трепета перед огнём печенеги не пускали без надобности красного петуха, как это сделали бы жители лесов или гор. Потому дома стояли целыми, но казались какими-то мёртвыми, будто жизнь в одночасье была съедена Мораной. Уже в начале веси в нос ударил тяжкий запах непогребенных трупов. Смерть была везде, только пёс, некогда стороживший двор старосты, увидев людей, выскочил к ним, остервенело завиляв хвостом. За псом волочился оборванный ремень — видимо, беднягу просто забыли при бегстве.

Отеня лежал недалеко от распахнутых ворот, весь пошедший чёрными пятнами, распухший. Угара, едва глянул, свернуло около огорожи, Услада сама почувствовала комок в горле. Преодолевая слабость, сказала парню.

— Я к своим пойду. А ты до Милавы прогуляйся - легче станет.

Ни Белавы, ни Стреши (Рубца зимой оженили, и он жил в четырёх поприщах выше по Днепру), к счастью, не было. Хоронились, наверное, у дальних родичей за Припятью. От сердца отлегло и только теперь Услада смогла разглядеть терем. Правый угол дома был чёрен от копоти и разобран. Зная норов брата, Услада решила, что терем он и поджог, чтобы врагу ничего из нажитого не досталось, а угол разбирали, видимо, сами печенеги, ваги валялись тут же. Из самого жила было вынесено всё ценное, что было. Разбитые сундуки лежали по всему двору, с них содрали даже медную ковань. Из стаи выгнали всю имевшуюся скотину. Ну и ладно: руки-ноги есть, наживут ещё. Услада вернулась в мужнин двор. Громко ревя, Милава уже билась в рыданиях. Где-то нашла старшего сына и подтащила его к Отене. Не различая, обнимала мертвецов. Острожевший лицом Угар, яростно вырубал колоду из цельного бревна.

— Обожди, — сказала ему Услада, — ещё мертвяков поискать нать. На всех колоды рубить — сил не хватит.

Угар обернулся к ней. По его лицу катились злые слёзы на печенегов, на себя, что не смог защитить родную весь. Сначала показалось, что не понял, такая отрешённость была в глазах, потом он согласно кивнув головой, отступил, угрюмо вымолвив:

— С тобой пойду!

В веси ещё нашли шестерых: двоих стариков, трёх старух, которых зарубили потому, что за них ничего на рынке не дадут, только морока в дороге, да ещё Бушуя, который пал, защищая свой дом. Кто-то, может быть, и не успел сбежать, так их увели. Всех мертвецов, оберегаясь заразы, вагами затащили на воз. Разом почерневшая от горя Милава не роняла больше ни звука. Конь, чувствуя смерть, всхрапывал, но послушно вёз страшную ношу. Рядом шагал, преданно пытаясь заглянуть в глаза новым хозяевам, найденный пёс.

На буевище сотворили краду[79] , зажгли над телами павших огонь, вопреки обычаям не дождавшись сумерек. Потом насыпали курган. Так они и будут лежать — восемь человек, напоминая об этом набеге. Милаву привезли в родной двор совсем обезноженную и Услада вместе с Угаром под руки втаскивали её в жило. Солнце, будто стыдясь за дневное веселье, спряталось за облаками.

— До заката ещё часа три, если не больше, — сказал Угар, когда оставив Милаву, они вышли во двор. — Поедем?

— Куда с нею? — Услада кивнула в сторону жила. — Если хочешь — езжай.

Парень подумал, почесав редкую молодую бороду Сказал:

— Не знаю. Пока двери в стае поправлю. Ехать, по правде, охота, но и одних вас оставлять...

Усладе и самой-то не очень хотелось оставаться одной в опустошённой веси после всего увиденного, да и с Милавей, что ещё заблажит ненароком. Но уговаривать Угара не стала из гордости, не то невесть возомнит что о себе, вон, прошлой ночью что содеять пытался.

В доме было всё кувырком, Услада прошлась, начав со второго яруса, утверждая, толико возможно, всё на свои места. В жилом покое осмотрелась, соображая, чего не достаёт. Взгляд пал на печь, которую Оттеня всё собирался обложить изразцами. Конечно! Огня не хватало, чтобы вытравить пакостный дух находников. Уснул домовой, берегущий дом от нежити, пора было его разбудить, вернуть к жизни. Услада порылась в клети, где Оттеня прятал всякую справу. Так и вышло: печенеги не нашли два железных ножа и насадку для рогатины, отложенных прижимистым хозяином.

Искра от кремня, ударенного о клинок ножа, нырнула в сухую паутину слежалого мха. Услада подгребла ножом маленькие щепки в пищу начинающему зарождаться огню. Наконец пламя весело затрещало, давая исчезнувшее ощущение уюта. В изложне тихо постанывала Милава, во дворе заржал конь. Гавкнув, вдруг взвизгнул пёс, показалось, или действительно послышался чей-то окрик, приглушённый стенами дома.

— Угар! — насторожившись, окликнула Услада. — Угар!

Выйдя в клеть, налетела на мужскую грудь, чуть коснувшись, нечаянно отстраняясь, железных блях на стегаче. Услада едва понимала и не желала понимать, кто перед ней. Рот открылся, готовый сорваться в крик. Жёсткие карие глаза масляно скользили по её телу, верхняя губа с тёмными вислыми усами приподнялась, как у рычащего волка. Нож был всё ещё у неё, и Услада без замаха, не по соображению, а скорее по наитию, ткнула им в лицо мужику. Развернулась бежать.

— Милава! Печенеги!

Вопль от боли мужика заложил уши. Степняк нагнал Усладу у изложни, схватил за косу у основания и с силой приложил девушку головой о стену. Услада обмякла, кулем рухнув на пол. Милава, не мигая, полными ужаса глазами смотрела на печенега.

Глава 36

Из Витечева в киевскую сторону выезжала целая дружина, рассыпаясь и тая по дороге — кмети уходили в родные сёла. Колот, в числе других выпросившийся в Осинки, ехал вместе с древичевскими и ещё с десятком кметей из иных селений. Древичевские — трое их было — предложили:

— Давай к нам! Там заночуешь, а наутро вместях к тебе поедем. А то чего ты один? Вдруг кого-нито чужого встретишь.

У Колота и так душа была не на месте с той поры, как Переяславец покинули, а теперь, когда дом, может быть разорённый, совсем близко, отворачивать — значило ломать себя.

— Нет! В Киеве увидимся.

— Ну, как знаешь. Бывай здоров!

До вечера было ещё долго, и к Осинкам можно было подъехать не спеша и осторожно. Да и конь подустал (заводного как и остальные кмети он оставил в Витечеве). Мокрое под бронями тело страшно зудело — в бане с дороги так и не поспели вымыться.

Вилась под ногами коня знакомая дорога. Колот, остро, как волк, внюхивался, всматривался в стороны — ратная жизнь научила не доверять тишине и обычной размеренной жизни леса. Не доезжая до веси полторы версты, слез с седла, изучил конский след. Умение по следам вычислить засаду иногда спасало десяток жизней. Конь был не подкован, нёс на себе седока и явно направлялся в Осинки. Поискав, Колот нашёл ещё следы. Степняки редко подковывали коней, предпочитая расходовать дорогое железо на более полезные в обиходе вещи, но это могли быть и русские смерды.

В веси не было никакого движения: не лаяли собаки, не ходили люди, глупая домашняя птица, часто пролезавшая за тын, не появлялась тоже. Колот спрятал коня в рябиннике. Из травы свернул паклю, засунув ему в ноздри, чтобы не взоржал ненароком, почуяв кого-нибудь. Конь сердито фыркнул, помотал головой — не понравилось. Лапа ласково погладил его успокаивая, отошёл подальше, убедился, что коня не видно, если не подойти вплотную.

Перевязав за спину меч, Колот осторожно двинулся через дворы. Он с младых ногтей знал здесь каждый куст, каждую лазейку, не раз раньше лазили через дворы, на беседы собираясь ли, или шалили в озорной Корочун. К своему двору подошёл с подветренной стороны, пролез за тын и тут же похвалил себя за осторожность: у ворот были привязаны две небольшие осёдланные степные лошади. Убедившись, что они его не почуяли, прокрался вдоль бревенчатой стены терема, внимательно оглядел двор. У стаи, раскинув руки, лежал какой-то мужик, но Колот не мог рассмотреть кто, но явно не из близких родичей. Недоброе предчувствие сильнее зашевелилось в груди. Едва скрываясь, он миновал клеть, рванув на себя дверь. Помнится Зимава всё ворчала на Отеню: зачем, мол, так густо смазал подпятники, что не слышно, кто входит, сейчас это пришлось кстати.

На пороге изложни лежала Услада, из рассечённого лба на пол змейкой стекала в лужицу кровь. Колот почувствовал, как разум затмевает подступающая ярость, в голове толчками начинает ходить кровь. Он не разглядел, точнее, не взял разумом, что за жёнка лежит с задранным подолом, видел только склонившегося над нею печенега и второго, стоящего рядом. Меч сам прыгнул в ладонь. Первый степняк едва успел поднять руку, будто смог бы защититься, острый клинок развалил его на полы. Второй был проворнее, успел выхватить из-за пояса топор с узорной рукоятью, нанёс им удар, но лезвие рассекло воздух. Колот отсёк печенегу руку, помедлил, наблюдая, как алая руда хлещет из раны, всадил меч в рёбра степняку и обеими руками рванул гарду вверх. Он видел, что так делали в Хазарии боспорские росы, чтобы доставить жертве наибольшие страдания. Рёбра с хрустом выламывались из позвонков, вопль печенега от боли заложил уши. Колот отшвырнул от себя степняка, высвободив меч и застыл посередине изложни, весь запачканный кровью, яростный, мало в сей миг похожий на себя. Пелена злости спала, и прямо перед собою он увидел Усладу, которая стояла, зажимая ладонями рану, и смотрела на него полными страха и одновременно радостными глазами.