Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

Боялся Слизень, что узрят печенеги, что прибыл он не с той стороны. Куда там! Было не до него. В стане степняков всё беспорядочно бегало и металось. Слизень бежал в глубь стана, зря перед собой серую ленту Днепра, закрытую утренней дымкой. В какой-то миг он потерял голову, вокруг всё было чужое, враждебное, грозило смертью. Вот спасительный Днепр, броситься в него и плыть, плыть отсюда дальше. Ражий печенежский воевода, до черна обожженный горячим солнцем, срываясь с крика на хрип, обнажив саблю, останавливал бегущих. Слизень, подскользнулся на мокрой от начавшей выпадать росы траве и растянулся в полный рост. Его обругали, больно пнули сапогом в бок. Падение и тычки отрезвили киевлянина. Он бежал назад со всеми, его обгоняли какие-то комонные, гортанно крича и обнажая оружие. В Киеве пел рог, отзывая своих назад.

У развороченных рогаток, в неистраченной ярости на покинувшего поле боя противника, лаялись печенежские набольшие. Воины тем временем сдирали бронь и одежду с убитых. Слизень остоялся, потом сообразив, что на него начинают обращать внимание, присоединился к остальным. Он поспел уже к шапочному разбору, и ему досталась запона от вотола и порванная уздечка. Набольшие, перестав ругаться, принялись разгонять по местам воинов. Не до конца сообразив, что нужно делать, Слизень брёл за остальными, присоединяясь то к одним, то к другим, не решаясь выполнять задуманное.

Из-за дальнего леса, наливаясь светом, поднимался Хорс. Стан постепенно успокаивался, печенеги буднично начинали заниматься своими делами. С разных сторон звучали осторожные шутки, кто-то несдержанно в полный голос засмеялся. Слизня окликнули:

— Эй! Чей ты?

Киевлянин вздрогнул, взглянул на степняка. С десяток печенегов сидели у костра, поджаривая на прутах мясо. Перепав внутри, Слизень назвал одно из известных ему печенежских имён.

— Не знаю таких, — покачал головой степняк, по-видимому, старший здесь. — Поешь с нами? — предложил. Слизень покачал головой, показав порванную уздечку, радуясь внутри от пришедшей мысли:

— Коня в замятне потерял. Не видали — каурый такой?

Степняки отрицательно покрутили головами.

Киевлянин вышел на берег Днепра. Печенеги выводили коней на водопой, стоя по щиколотку в воде, сами умывались.

— Не видали коня? Каурый был?

Слизень бегло водил взглядом по тому берегу, прикидывая, как бы справнее поплыть, чтобы угодить на Претича. У киевских мальчишек всегда считалось за доблесть переплыть могучую реку. Бывали такие, что, подзуживаемые сверстниками, шли в вводу и не возвращались обратно. Днепр таил в себе много скрытых ловушек: водовороты, коряги, будто пальцы водяника цепко хватали плывущего и тащили на дно. Сам Слизень не раз возвращался, не доплыв до середины, потом стыдливо прятал глаза под смешками друзей. Но и таких было полно. Впрочем, Слизень был уверен, что, коли придёт нужда, он сможет переплыть на тот берег, а понапрасну дразнить водяного было глупостью.

Он шел по кромке воды, чувствуя, как заливает прохудившийся поршень. Наконец приметил место, по его расчётам, верное. Он намеренно споткнулся, упал с вплеском под смех степняков, что мыли рядом коней, выругался по-печенежски, сел на землю, снял сапоги и, не спеша, стал стягивать мокрую одежду.

Слизень, оставшись в исподнем, едва давил желание тот час же броситься в реку. Он дождался, пока печенеги перестали обращать внимание на чудного парня, насквозь промокшего по глупой неосторожности. Он встал, шагнул к реке, стараясь не смотреть по сторонам, чувствовал, как свело плечи предательской судорогой страха. Он ждал окриков, звона тетевы, что вгонит стрелу в его спину. Тихо, будто боясь разбудить водяного, он вошёл в воду, подгребая под себя руками. Страх исчез, оставшись на берегу, сердце стало биться ровнее.

Казалось, он плывёт вечность. Стрежень приближался отчаянно медленно, когда сзади заголосили печенеги. Что-то тёмное и стремительное со свистом пронеслось над головой. Страх снова впился в тело. Тяжёлая стрела глухо ударила в десятке вершков от левого плеча. Слизень встрепенулся от неожиданности, едва не пошёл ко дну, наглотавшись мутной воды. Он бешено загрёб руками, внутренне потянувшись к жизни. Стрелы входили далеко от него — трудно попасть в неясную маленькую цель, но Слизню было не до них. Лёгкие разрывало, далёкий берег, поросший склонившимися к воде ивами, темнеющий выброшенными паводком мёртвыми корягами мутился в глазах.

Показалось или действительно зашевелилась серая лодья, двигая носом будто принюхивающийся зверь. Она росла и выросла перед ним. Слизень слепо зашарил руками по борту, пока не нашёл верёвку и не обнаружил сил по ней взобраться. Воздух вырывался из открытого рта, мысли кричали: «Тяните!» Три-четыре пары сильных рук рванули его из воды и поставили на ноги. Водяные струи стекали с него, образуя на палубе лужу После реки, где тело становится лёгким и невесомым, стоять было тяжело, будто на плечи опустили огромный валун, но Слизень устоял. К нему подошёл рослый, поджарый, но разлатый в плечах муж. Как князь и некоторые воеводы, он по старому, уходящему здесь в Киеве обычаю русов был обрит, лишь светлый клок волос на макушке был зачёсан назад.

— Меня называют Претичем, — представился он. — Теперь назовись ты и расскажи, что происходит на том берегу.

Глава 32

Трубный глас, казалось, стелился над самой водной гладью. Вёсла вспенивали реку, пять лодей складно, будто единым телом, выходили на стрежень. На мачтах были прикреплены белые щиты — не воевать шли, а разговаривать. Передняя, самая большая лодья щерилась водяным духам невиданным зверем, вырезанным на носу искусным мастером.

Претич легко соскочил со сходней, лишь мельком оглядев валы города, с которых за ним наблюдали сотни скрытых отчаявшихся глаз. После надлежащих уставных речей, воеводу проводили в цветастый княжеский шатёр. Сидели по степному: на мягких широких набитых соломой подушках. Печенежский князь Кутлук, нестарый, с обожженным и обветренным степью лицом, угощал гостя варёной кониной, на запивку выставив кислого степного пива. Слуги были отправлены, сидели вдвоём. Пристально вглядываясь в лицо воеводы, он спросил, старательно выговаривая трудные славянские слова:

— Со мной пришли князья, что ходили в поход на хазарского кагана и, узрев тебя, они признали русского князя.

Претич покачал головой и, твёрдо смотря Кутлуку в глаза, возразил:

— Я не князь, но муж его. Князь не далее как в трёх днях пути отсюда, идёт с большим войском, которое покорило болгар. Я пришёл с передовым отрядом и должен был ждать его на том берегу, но вестник, что бежал из Киева, говорит, что люди осаду больше не в силах держать. Княгиня больна, защитники терпят бедствия, потому и пришёл к тебе с миром. Ты, князь, можешь отослать меня назад не дав мира, но запомни: если придёт Святослав, то мириться будет уже поздно.

Кутлук, рыгнув, отвалился от еды, задумался, перебирая кисти пояса увешанными жуковиньями перстами. Он сделал всё, что просили от него ромеи, за что платили золотом. Его воины взяли хорошую добычу, зачем ему война с русским князем? Он знал, что будут возмущаться молодые предводители колен, чья бдительность усыплена лёгкими победами, но на его сторону встанут те, кто по хазарскому походу знает Святослава. Что ж, он уведёт своих людей, а кто хочет — пусть остаётся.

— Я не хочу быть врагом князю Святославу, — заговорил печенег, — но я не знаю, каковы условия мира.

— Отступи от города и верни полон, ибо князь не примет мирной грамоты и пустит за тобой сугонную рать, — ответил Претич. Кутлук снова надолго замолчал, и воевода уже пожалел о выставленных условиях, но подругому он и не мог, он должен был говорить так, будто чувствовал за собой идущего Святослава. Наконец печенег разлепил обрамлённые чёрной бородкой губы:

— Я не даю тех обещаний, которые не могу исполнить. Я обещаю, что все, кто пришли со мной, отступят от Киева, но полон вернут только мои люди. Добычу возвращать мы не будем. Я не знаю, примет ли князь Святослав мой мир через тебя, и потому прошу тебя стать мне другом.

Мир заключали без грамот и печатей. Кутлук подарил Претичу саблю, лук с тулом, полным стрелами, и горячих кровей жеребца. Претич отдарился чем смог — бронью, щитом и мечом. Лодьи не возвращались на тот берег, но ночью всё равно береглись: ночевали на кораблях, выставив сильную стражу.

Печенеги снимались на следующий день. Рати возвращались с зажитья[77] . Сворачивались шатры, ревели запрягаемые в телеги быки. Потоком шли полоняники, чтобы достичь далеких рынков, где разлучат жену с мужем, мать с дитём. Раскосмаченный мужик рвался из путов, не обращая внимания на жгущую его плеть, орал в сторону Претича и его дружины:

— Чего смотрите? Освободите, ну! Своих же угоняют! Все мы русские! Князю и княгине дани давали, мать-перемать!