Черный Дракон - Денис Анатольевич Бушлатов

как послали меня, — он поднимает взгляд на Ричарда и тот едва заметно вздрагивает. — Ты думаешь, он послал этих двоих просто так? У него полно первоклассных убийц, а он выбрал двух сопливых малолеток? Он хотел, чтобы я выбрал, между их жизнью и своей, хотел, чтобы я лично убил их обоих, — никто не перебивает, и он продолжает: — Тот парень, Киллиан. Он победил, но Мавр вышел против него сам, по своей прихоти. Он одним ударом перебил ему позвоночник, а я даже помешать не успел. Я не дал добить его, и что теперь? Я не спас его и только сильнее обозлил Мавра. Киллиан был лучшим из них, а теперь он даже ходить не может, он мечтает о смерти, и все это из-за меня! Не будь меня — он был бы цел. Все только потому, что я сам не захотел умереть еще тогда. Двурукий сдерживал Мавра, пока был у власти, но Двурукого больше нет, и этот сраный клад — мой единственный шанс.

Ада чувствует, как болезненно сжимается сердце. Она смотрит на него, загнанного в угол, разбитого, вымазанного в собственной крови, никому не нужного, и сама не понимает, как могла быть столь слепа прежде. Как она могла смотреть и ничего — совершенно ничего — не видеть? Как могла не понимать, что что-то не так?

— Хорошо, — вдруг пугающе спокойно заговаривает наемник и облизывает пересохшие губы. — Должно быть, ты прав, сир. Прав, что я не заслуживаю жизни, — Ада видит усилия, с которыми Ричард не позволяет себе отвести взгляд. — Но, раз уж твой приговор таков, сир рыцарь Делориана, то исполни его сам. Одари отродье Лодура милостью воина Тара.

— Ты совсем двинулся? — Коннор переводит взволнованный взгляд с одного на другого и невольно делает шаг к другу, все никак не опускающему меч.

— Окажи мне честь, сир Ричард, — не обращая на него внимания продолжает Блез, и Аде становится холодно, несмотря на горящий в камине огонь. — Я долго обманывал смерть, но, если уж мое время пришло, дай мне принять ее быстро. Дай мне умереть от твоего меча, а не захлебнуться своей кровью в подвалах Мавра. Пусть сам Герес снизойдет до моей души, павшей от меча троебожца, и проводит ее в мир мертвых, как душу воина.

Клинок мелко дрожит, вместе с рукой рыцаря, но не двигается с места.

— Давай уже! — не выдерживает наемник. — Убей меня сам, если по-твоему я этого заслуживаю!

— Не делай этого! — Коннор пытается схватить друга за плечо, но тот грубо стряхивает его руку.

— Убей меня, благородный сир! Очисти свою гнилую империю от скверны, которую она сама и породила! Давай!

Монд сжимает меч крепче, пытаясь скрыть дрожь рук, но Ада видит, как вздрагивают его губы. Острие не сдвигается к горлу.

— Кишка тонка убить меня, а? Вот на что ты способен? Ездить по чужим ушам титулом, который тебе достался благодаря папаше, а грязную работу оставлять другим?! — собственные слова злят его еще сильнее. По-прежнему сидя на полу Блез чуть приподнимается, почти касаясь клинка горлом. — Ты слишком хорош для этого или просто штаны намочил? Убей меня, сраный слабак! Скольких теллонцев на войне убил твой папаша?! Двух? Трех? Пару десятков? А может, ни одного? Это в него ты такой бесхребетный трус?! Убей меня наконец и напиши ему об этом! Напиши, что ты сам приговорил меня к смерти! За то, что он и его высокородные дружки-ублюдки разрушили Ферран, за то, что я пережил осаду, потому что моя мамаша раздвигала ноги за еду, и за то, что меня выкупили работорговцы, когда ей нечем было оплатить ваши подати! Из-за выродков вроде твоего отца я сейчас здесь, так закончи его дело и убей меня наконец, пусть он гордится тобой! Пусть рассказывает прочим благородным выродкам, как его сын убил поганого теллонца! Давай уже, будь ты проклят!

— Нет, сир, прошу! — Ада выскакивает перед замершим Ричардом, уловив, как чуть шевелится его рука, и судорожно прижимается к тяжело дышащему Блезу, пытается заслонить его собой. Невольно рыцарь отдергивает руку назад, чтобы не задеть ее. — Не убивайте его! Пощады! Пощады!

— Думаешь, отдашь меня Мавру и заживешь дальше? — тихо продолжает наемник. прочистив горло и даже не глядя на Аду. — Найдешь свой сраный меч и станешь героем, пока я буду медленно подыхать, забыв собственное имя? Так вы делаете это здесь, в империи? Этому учит своих воинов Тар?

Ричард поджимает дрожащие губы и в сердцах отшвыривает меч к стене, будто ядовитую змею. Ада вздрагивает от испуга и жмется к Блезу плотнее, чувствует, как его сердце колотится о ребра, будто пытается вырваться наружу. С силой она стискивает его холодную, испачканную в крови ладонь, чтобы успокоиться самой, и чувствует, как пальцы чуть сжимаются в ответ.

Сбоку от них громко хлопает дверь.

***

В свою комнату Ада возвращается, лишь раздобыв миску холодной кипяченой воды у заспанной и на удивление неразговорчивой жены трактирщика. Та смотрит странно, будто бы с подозрением, но и словом не поминает хоть что-то из случившегося, словно ничего и правда не было. В темных коридорах, пробираться по которым приходится на ощупь, нет ни души, словно весь постоялый дом разом вымер, из-за закрытых дверей не доносится даже храпа. Едва ли удивительно, что после вестей о закончившемся убийствами мордобое все предпочли запереться в комнатах и до самого утра не подавать признаков жизни.

Немного помявшись у собственного вещевого мешка, среди прочих вещей Ада все же находит чистую прокипяченную ткань, для сохранности завернутую в тряпицу, и, краснея, вытаскивает ее наружу.

Блез сидит на второй кровати молча и недвижимо, так же, как она и оставила его, уходя. Свет масляной лампы скользит по неровным стенам и его равнодушному лицу, придавая ему обманчиво теплый и живой вид, сейчас кажущийся злой шуткой. Когда Ада устраивается рядом, он легко позволяет ей развернуть к себе его лицо — жуткое под маской сохнущей крови. Чистая вода в миске быстро становится розовой, а лицом наемник все больше напоминает себя прежнего, не считая лишь безразличия ко всему и следов от ударов. Ада видит, как ее собственная рука дрожит от волнения, когда черед доходит до разбитого уголка губ, и с горящим лицом молится, чтобы Блез не поднял на нее глаз.

Она и сама не знает, чего сейчас в ней больше. Смущения от происходящего, своего колена, упирающегося в чужое бедро, и напряженного молчания,