Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

Да, Каухер — очень распространенная фамилия.

Перевод Ж. Шлишевской.

ГУГО ВОРМСБЕХЕР

ИМЯ ВЕРНЕТ ПОБЕДА

Повесть

1

Тень от вагона стремительно летела за окном по траве, по кустам, по сложенным в стопы потемневшим щитам снегозадержания, подскакивала к самому окну, когда проносились встречные поезда, и опять отлетала на кусты, на узкие полоски прополотой, окученной картошки.

В купе было тихо: единственный попутчик, молодой солдат, спал. Еще утром, когда поезд только тронулся, он, с заметным усилием сохраняя равновесие, снял сапоги, залез на верхнюю полку и тут же заснул. Видно, из отпуска возвращается…

Глядя на однообразное мелькание за окном, Пауль подумал: удивительно, как не подвластна времени железная дорога. Ведь и тогда, более тридцати лет назад, когда он ночами пробирался вдоль такого же полотна, все было как сейчас: щиты, картошка, кусты. Правда, время было другое. Другое.

Пауль откинулся к спинке, прикрыл глаза…

Вторая буханка кончилась, и теперь он собирал грибы, рыл посаженную вдоль дороги картошку и пек ее по вечерам, перед темнотой, чтобы огонь костра не так было видно. Села обходил стороной: военное время, чужой человек, да еще без документов, — с ходу влипнешь. Впрочем, и с документами, с такими документами, какие были у него, влип бы еще хуже. Потому что в них значилось: Пауль Шмидт, национальность — немец… Нет, с такими документами он бы далеко не ушел. И правильно сделал, что зарыл их в землю, сразу же в ту первую ночь. Зарыл, может быть, насовсем, навсегда.

Спал он днем. Так было безопаснее. Устраивался в лесу, в березовых колках или кустах лесополосы, тянувшейся вдоль железной дороги. Просыпался, когда грохотали мимо поезда, и осторожно, чтобы не обнаружить себя, провожал их взглядом. Туда, куда шел он, везли танки, пушки, солдат. А навстречу катились платформы с исковерканной техникой, вагоны, в которых мелькали забинтованные головы и белые халаты. И вороны медленными стаями тоже тянулись оттуда, где не выдерживало даже железо. Пролетая над ним или вспугнутые с телеграфных столбов гудком паровоза, они кричали, казалось, на всю окрестность, заставляя Пауля настороженно осматриваться. А вечером, когда, завернув в тряпку остатки ужина, он выходил на полотно и трогался в путь, вороны беззвучно, как неживые, густо сидели на ветках, и было немного жутко идти мимо этих черных деревьев с черными плодами неподвижных ворон на багровом фоне заката.

Торопясь навстречу этому багровому закату, он старался думать о том, что ждет его впереди, но события последнего года снова и снова догоняли его, возникая в мыслях четко и ясно, с мельчайшими подробностями…

Уже две недели прошло с тех пор, как они прибыли сюда, но прийти в себя никак не могли: эшелон вез их на запад, и они радовались — «на фронт, на фронт!», а оказались в голой степи, с лопатами да тачками в руках вместо винтовок и пулеметов.

Как же так, думал Пауль: еще вчера они, колхозники передового в районе колхоза, боролись за перевыполнение планов, соревновались между собой и с другими хозяйствами, вместе с гостями из других сел праздновали трудовые победы; еще вчера они, читая первые сводки с фронта, сурово и решительно готовились к тому, чтобы тоже встать на защиту всего, чем жили, чем дышали, без чего не мыслили своего существования — своей Родины, родной земли, родной власти, за которую боролись, за которую умирали, которую создавали и которая была такой светлой, такой праздничной, такой человечной, ясной и простой, что казалось, это лишь недоразумение, что она еще не залила собою весь мир как радостная, с музыкой, цветами и красными флагами первомайская демонстрация, — а сегодня они за тысячи километров от родного села, в голой степи, в холодных, наспех сколоченных бараках. Почему они не на фронте? Почему не там, где воюют с фашистами и их братья, воюют и погибают рядом с другими сыновьями Советской родины? Совсем недавно читали они все в «Комсомольской правде» о Гофмане, который во время боя, раненный, попал к немцам в плен. Его пытали жестоко, но он ничего не сказал. Тогда ему отрубили руки и ноги, сложили из обрубков тела пятиконечную звезду, а на сердце положили его комсомольский билет и приткнули штыком. Снимок окровавленного, пробитого штыком комсомольского билета Гофмана тоже был напечатан в газете.

Так почему же они, вдали от сражений, должны строить какую-то железную дорогу?..

Видимо, не одного Пауля мучили такие мысли, и кто-то из коммунистов обратился к начальству: надо провести партсобрание, объяснить людям необходимость и важность того, что они делают, успокоить их, подбодрить. Начальство дало «добро».

Собрание решили провести прямо на трассе. После обеда все собрались у большого штабеля шпал. На штабеле появились начальник строительства и офицер, к ним поднялись двое из немцев, пожилой и помоложе. Они обменялись несколькими словами, затем пожилой выступил вперед. Пауль уже немного знал его: это был старый коммунист, ответственный работник из немцев Поволжья.

— Товарищи, — сказал он по-немецки. — Есть предложение открыть собрание. Кто за это, прошу поднять руку…

Начальник стройки сделал сообщение о положении на фронте. Впервые за много дней опять прозвучали слова из сводок: «Враг под Москвой разбит… На других фронтах остановлен… Идут кровопролитные бои… Ленинград… Кавказ…»

— Вопросы есть? — спросил пожилой немец, когда начальник стройки закончил свою речь.

— Есть! — Поднялось десятка два рук. — Мы подавали заявления. Когда нас на фронт отправят?

— Ответ получен один для всех, — ответил начальник строительства. — Наш с вами фронт здесь. Трудом своим будем бить фашистов!

Пожилой немец опять выступил на шаг вперед. Пауль видел, как он стоял, чуть ссутулившись, ветер трепал завязки его шапки и относил в сторону пар его дыхания, но иней оставался на коротких усах, и они казались издали совсем седыми на нездоровом, слегка покрасневшем от мороза лице. Обрывистые струйки пара косо поднимались над толпой прижавшихся поплотнее друг к другу, чтобы не так продувал ветер, людей. Было тихо, только иногда издалека доносилась ругань прораба, кричавшего на ездовых — стариков и подростков из местных, привезших на санях песок и гравий.

— Товарищи коммунисты и комсомольцы! Товарищи беспартийные! — негромко начал пожилой. — Дорогие друзья! Не буду говорить о тех трудностях, которые мы сейчас испытываем! Они вам самим хорошо известны. Ваша боль оттого, что вы здесь, а не на фронте, понятна — да, мы тоже хотим сражаться с фашистами, напавшими на нашу страну! Но давайте сейчас говорить не об этом! Давайте говорить о