Турецкие войны России. Царская армия и балканские народы в XIX столетии - Виктор Валентинович Таки

российская оккупация восточных Балкан оказали большое воздействие на этноконфессиональную ситуацию в этом регионе. В своей оценке данного воздействия я стремился избегать крайностей восхваления или очернения, которые характеризуют значительную часть исторической литературы о военных интервенциях царской и Советской России в Восточной Европе. С одной стороны, уже невозможно серьезно воспринимать рассуждения об «освободительной роли» России в отношении славянского и православного населения Юго-Восточной Европы, которые были присущи советской историографии. С другой стороны, необходимо столь же критически относиться к попыткам свести роль русской или советской армии к отвратительным военным преступлениям, как это делают некоторые восточноевропейские историки в последние десятилетия. Вопрос о том, был ли русский или советский солдат освободителем от османского или нацистского ига или же угнетателем, мародером и насильником, несет на себе неизгладимый отпечаток пропаганды времен холодной войны и современных геополитических коллизий. Не многим менее политизированы и попытки сравнить русскую армию с ее историческими соперниками: все образы русских, турецких, французских или немецких «зверств», порожденные противоборствующими пропагандистскими машинами, очень сильны, и все они вводят в заблуждение.

Не веря в возможность объективно сравнить поведение русских, османских или европейских солдат, я ограничился исследованием места балканского населения в русской военной мысли, стратегическом планировании и оккупационной политике. Это исследование позволяет заключить, что решения, принятые царскими стратегами и командующими в ходе русско-турецких войн 1828–1829, 1853–1854 и 1877–1878 годов, отражали переосмысление роли «народа» в современной войне. Эти решения оказали важное воздействие на конечный исход балканских кризисов 1820‑х и 1870‑х годов, которые в свою очередь наложили глубокий отпечаток на отношения христианского и мусульманского населения данного региона. Как было показано, воздействие это было неоднозначным. И в 1828–1830, и в 1877–1879 годах одни аспекты русской военной стратегии и оккупационной политики усугубили напряженность в межконфессиональных отношениях, в то время как другие способствовали снятию этого напряжения или, по крайней мере, свидетельствовали о желании добиться такого эффекта.

Так, например, в конце 1820‑х годов решение действовать на нижнем Дунае и в четырехугольнике османских крепостей привело к уже привычной депопуляции Добруджи и способствовало активизации мусульманских партизан в Делиорманском лесу. Это безусловно придало кампании 1828 года характер войны против мусульманского населения, несмотря на то что российское командование такой войны явно не желало. В то же время напряженность в межконфессиональных отношениях во время кампании 1828 года была бы наверняка еще выше, если бы Николай I поддался соблазну создать волонтерские отряды из местных христианских жителей. Когда же спустя год царь, наконец, уступил просьбам Дибича вооружить болгар, эта мера не способствовала межконфессиональному миру на занятых русской армией территориях. Однако это обстоятельство в свою очередь компенсировалось стремлением Дибича учесть негативный опыт прошлогодней кампании и его обходительным обращением с мусульманским населением после перехода русской армии через Балканы.

В целом Русско-турецкая война 1828–1829 годов имела довольно ограниченное воздействие на межконфессиональные и межэтнические отношения в восточной части Балкан, в особенности если сравнивать ее с той, что произошла спустя полвека. В качестве объяснения этого отличия можно, конечно, отметить, что националистические страсти среди славянского населения Европейской Турции еще не были столь сильны, как во время Восточного кризиса второй половины 1870‑х годов. Однако не менее значимую роль сыграл и сознательно сдержанный подход царя и его командующих, вполне соответствовавший консервативной политике первых десятилетий после разгрома Наполеона. Эпоха Реставрации характеризовалась попытками европейских монархов заново утвердить свою власть, поколебленную Французской революцией и провозглашенным ею принципом народного суверенитета. Сходным образом конфликт 1828–1829 годов представлял собой возвращение к принципам войны Старого режима, поскольку царь и его командующие стремились минимизировать вовлеченность местного населения и избежать «народной войны», призрак которой впервые замаячил в период Французской революции и правления Наполеона.

Однако подобно тому, как Реставрация в конце концов не сумела вернуть Европу в период до 1789 года, попытка минимизировать вовлеченность балканского населения в русско-османский конфликт оказалась кратковременной. Изменения, последовавшие в середине XIX столетия, свидетельствовали о неумолимом возрастании роли населения в современной войне. Одним из этих изменений было развитие статистики населения. Период между Греческой войной за независимость 1820‑х годов и Восточным кризисом 1870‑х годов характеризовался возрастающим интересом русских офицеров к конфессиональному и этническому составу населения Европейской Турции, о чем свидетельствуют все более подробные статистические описания потенциального театра военных действий, составленные ими. Авторы этих обзоров уделяли все больше внимания моральным качествам и политическим настроениям различных групп местного населения в попытке определить их отношение к русской армии в случае войны.

В результате выбор операционной линии в процессе планирования кампаний стал определяться среди прочего этноконфессиональным составом той или иной территории. Переписка между Николаем I и его командующими накануне Дунайской кампании 1854 года в контексте Крымской войны представляет собой первую иллюстрацию этой тенденции. Желая компенсировать относительную слабость русской армии на Дунае в условиях формирования антирусской коалиции, царь рассматривал идею мобилизации православных единоверцев и с этой целью раздумывал над возможностью переправы через Дунай выше по течению для того, чтобы вступить на территории, более плотно населенные болгарами. В этом смысле план царя отличался от привычного сценария осадной войны на нижнем Дунае, который характеризовал предыдущие русско-турецкие войны. Спустя 20 лет план боевых действий, составленный Н. Н. Обручевым, основывался на тех же соображениях, но в отличие от замысла 1854 года он был реализован.

О растущей роли населения в мышлении русских военных XIX столетия свидетельствовало и изменение их отношения к партизанскому действию и к связанному с ним феномену «народной войны». Как было отмечено, царские офицеры посленаполеоновской эпохи были в целом критически настроены к идее вовлечения населения в боевые действия. Однако Наполеоновские войны выявили несомненный потенциал партизанщины, особенно в таком регионе, как Европейская Турция. Следуя примеру Д. В. Давыдова в войне 1812 года, И. П. Липранди вначале организовал отряд балканских партизан во время кампании 1829 года, а затем соотнес опыт командования этим отрядом с примерами партизанского действия в Наполеоновскую эпоху.

Если для Липранди партизанское действие было прежде всего способом предотвратить активное сопротивление со стороны мусульманского населения восточных Балкан, то некоторые представители следующего поколения русских офицеров усмотрели в нем уже способ мобилизации православных единоверцев против Османской империи в контексте Восточного кризиса 1870‑х годов. Тем самым И. К. Кишельский, Р. А. Фадеев и Н. Г. Столетов фактически выступили сторонниками «народной войны», которая до тех пор представлялась российскому командованию слишком опасной и революционной. На практике изменение отношения русских военных к понятию «народная война» привело к созданию болгарского ополчения в 1877 году и его последующему включению в состав передового отряда Гурко с уже