Лекции о сущности религии - неизвестен Автор

И так же мало, как у человека имеется неограниченное влечение к знанию и совершенствованию, так же мало у него и неограниченного, ненасытного стремления к счастью, не могущему быть удовлетворенным никакими благами земли. Наоборот, человек, даже верящий в бессмертие, вполне довольствуется земною жизнью до тех пор, по крайней мере, пока ему хорошо живется, пока он не нуждается в самом необходимом, пока его не постигает какое-либо особое, тяжелое несчастье. Человек хочет только устранить беды этой жизни, но не хочет существенно иной жизни. "Гренландцы, например, помещают своих блаженных под море, потому что из моря они получают большую часть своей пищи. Там, - говорят они,- есть хорошая вода и изобилие птиц, рыб, тюленей и северных оленей, которых можно без труда поймать или даже найти заживо сваренными в большом котле". Перед нами здесь пример, образчик человеческого стремления к счастью. Желания гренландца не выходят за пределы его страны, его природы: он не хочет по существу других вещей, чем те, которые ему дает его страна; он лишь хочет, чтобы то, что она ему дает, было хорошего качества и в изобилии. Он и на том свете хочет продолжать ловить рыбу и тюленей. - То, что он собой представляет, не является для него ограничением, не является для него тяжестью; он не хочет выходить за пределы своего рода, из рамок своего положения и жизненного призвания, - он хочет лишь на том свете устроить себе более удобную и легкую ловлю. Какое скромное желание! Культурный человек, дух и жизнь которого не привязаны к ограниченному месту, как дух и жизнь дикаря, не знающего ничего другого, кроме своей страны, и разум которого не простирается дальше нескольких географических миль, имеет, разумеется, не столь ограниченные желания. Он желает - если оставаться при том же примере - потреблять животных и растения не только своей страны; он хочет удовлетворять свои потребности и продуктами самых отдаленных стран; его потребности и желания, по сравнению с потребностями и желаниями дикаря, бесконечны; и, тем не менее, они все же не выходят ни из границ природы земли, ни из границ природы человека. Но по существу своему желания культурного человека совпадают с желаниями дикаря; он не хочет небесных яств, о которых он ничего не знает;

он хочет лишь произведений земли; он не хочет упразднить еду вообще, но только потребление грубых произведений, всецело ограниченных данным местом. Одним словом:

разумное и сообразное с природой стремление к счастью не выходит из границ существа человека, из границ существа этой жизни, этой земли; оно хочет уничтожить лишь те беды, лишь те ограничения, которые действительно можно уничтожить, которые не необходимы и не принадлежат к сущности жизни.

Поэтому желания, выходящие из границ человеческой природы, или рода, как например, желание совсем не есть, вообще не зависеть от телесных потребностей, - суть воображаемые, фантастические желания, а стало быть, и существо, удовлетворяющее эти желания, и жизнь, в которой они находят себе удовлетворение, являются существом и жизнью воображаемыми и фантастическими. Наоборот, желания, не выходящие из границ человеческого рода, или природы, имеющие свое основание не в одном только беспочвенном воображении и неестественной взвинченности чувств, но и в действительной потребности и влечении человеческой природы, находят свое удовлетворение в границах человеческого рода, в ходе человеческой истории. Заключение о религиозном, или теологическом, потустороннем мире, о будущей жизни, в целях усовершенствования людей находило бы поэтому себе оправдание лишь в том случае, если бы человечество оставалось постоянно на том же месте, если бы не было истории, совершенствования, улучшения человеческого рода на земле, хотя и в этом случае подобное умозаключение, если бы даже и имело свое оправдание, не было бы все же на этом основании еще истинным.

Существует, однако, культурная история человечества:

ведь даже животные и растения с течением времени видоизменяются и культивируются до такой степени, что мы не можем даже найти и установить их прародителей в природе! Бесчисленное множество вещей, которых не умели и не знали наши предшественники, мы умеем и знаем в настоящее время. Коперник, на пример которого я уже ссылался, исходя из точки зрения антропологии, в моем "Вопросе о бессмертии", но который я не могу не повторить тут, ибо считаю его весьма поучительным, - Коперник еще на смертном одре скорбел о том, что ему в течение всей его жизни не пришлось ни разу увидеть планеты Меркурия, как он того ни желал и каких усилий к этому ни делал. Теперь астрономы видят в ясный день эту планету в свои превосходные телескопы. Так, в ходе истории, исполняются те желания человека, которые не являются воображаемыми, фантастическими. Так осуществится когда-нибудь и то, что является теперь только желанием, станет действительностью бесчисленное множество вещей, кажущихся невозможными исполненным предрассудков защитникам и сторонникам существующих верований и религиозных учреждений, существующих социальных и политических отношений; бесчисленное множество вещей, которых мы теперь не знаем, но узнать хотим, узнают наши потомки. Поэтому на место божества, в котором находят свое осуществление беспочвенные и безмерные желания человека, нам надлежит поставить человеческий род или человеческую природу, на место религии - образование, на место потустороннего мира над нашей могилой где-то там, в небесах, - потусторонний мир над нашей могилой тут, на земле, историческую будущность, грядущее человечества.

Христианство поставило себе целью осуществление неосуществимых желаний человека, но именно поэтому оно оставило без внимания достижимые человеческие желания; посулив людям вечную жизнь, оно лишило их жизни временной; внушив доверие к помощи бога, оно лишило их доверия к собственным силам; внушив веру в лучшую жизнь на небе, оно отняло веру в лучшую жизнь на земле и стремление осуществить подобную жизнь. Христианство дало человеку то, чего он желает в своем воображении, но именно поэтому не дало ему того, в чем он по-настоящему, в действительности нуждается и чего он желает. В своем воображении он стремится к небесному, преизбыточному счастью, в действительности - к земному, умеренному. К земному счастью принадлежат, разумеется, не богатство, роскошь, пышность, великолепие, блеск и прочая мишура, но только самое необходимое, только то, без чего человек не может по-человечески существовать. Но какое бесчисленное множество людей нуждается в самом необходимом! На этом основании христиане признают святотатственным или бесчеловечным отрицать потусторонний мир и тем лишать несчастных, горемычных этой земли единственного утешения, надежды на лучший мир. Именно в этом видят они еще и ныне нравственное значение потустороннего мира, его тождественность с божеством; ибо без потустороннего мира нет воздаяния, нет справедливости, которая, по крайней мере, вознаградила бы на небесах за их горести тех, которые здесь страдают и несчастны. Однако этот аргумент в защиту потустороннего мира есть лишь предлог, потому что отсюда вытекали бы потусторонний мир, бессмертие только для несчастных, но не для тех, которые уже на земле были столь счастливы, что нашли необходимые средства для удовлетворения и развития своих человеческих потребностей и наклонностей. Для последних, из указанного соображения, по необходимости вытекает лишь то, что они либо после смерти перестают существовать, потому что достигли цели человеческих желаний, или что им на том свете будет хуже, чем на этом, что они на небесах займут то место, которое занимали когда-то на земле их братья. Так, камчадалы и в самом деле верят, что те, которые здесь были бедны, на том свете будут богаты, богатые же, наоборот, будут бедны, дабы установилось известное равновесие между состоянием на том и на этом свете. Но этого не хотят и в это не верят те господа из христиан, которые вышеуказанными соображениями защищают потусторонний мир; они хотят там так же хорошо жить, как и несчастные, как и бедняки.

С этим соображением в защиту потустороннего мира обстоит так же, как и с тем соображением в защиту веры в бога, которое у многих ученых на устах, говорящих, что хотя атеизм и верен, и хотя сами они атеисты, но атеизм есть лишь дело ученых господ, а не людей вообще, что он не есть принадлежность толпы вообще, народа; поэтому неудобно, непрактично и даже святотатственно открыто проповедовать атеизм. Однако господа, так говорящие, прячут за неопределенными, имеющими различные значения словами "народ" или "толпа" свою собственную нерешительность, неясность и неуверенность; народ для них лишь предлог. То, в чем человек истинно убежден, того он не только не боится высказать, но и должен высказать открыто. То, что не имеет мужества выступить на свет общественности, то не имеет и силы вынести света. Атеизм, страдающий светобоязнью, есть поэтому недостойный, пустой атеизм. Он не доверяет себе, поэтому ему нечего сказать, нечего высказать. Тот, кто является атеистом лишь приватно или скрытно атеистом, тот говорят или думает лишь про себя, что нет бога, его атеизм выражается лишь в этом отрицательном положении, и это положение сверх того стоит у него одиноко, так что, несмотря на его атеизм, у него все остается по-старому. И, на самом деле, если бы атеизм был не чем иным, как отрицанием, простым непризнанием без содержания, то он бы не годился для народа, то есть не годился бы для людей, для общественной жизни; да и внутренняя ценность его была бы ничтожна. Однако атеизм истинный, не боящийся света, вместе с тем и положителен; атеизм отрицает существо, отвлеченное от человека, которое называется богом, чтобы на его место поставить в качестве истинного действительное существо человека.