Лекции о сущности религии - неизвестен Автор

ТРИДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ.

Доказав в предыдущих лекциях, что лишь в бессмертии находится и достигается смысл и цель божества, что божество и бессмертие - одно и то же, что божество из самостоятельного существа, каким оно является первоначально, становится, в конце концов в виде бессмертия свойством человека, я пришел к цели моей задачи и тем самым к концу моих лекций. Я хотел доказать, что бог естественной религии есть природа, бог духовной религии, христианства, дух, то есть сущность человека. Я хотел это доказать для того, чтобы человек впредь искал и находил определяющий мотив своего поведения, цель своего мышления, источник исцеления своих бед и страданий в себе самом, а не вне себя, как язычник, или над собой, как христианин. Я не мог, разумеется, это доказательство, в отношении к наиболее интересующему нас христианству, провести через все отдельные учения и представления христианства; я еще меньше мог его распространить, как я первоначально имел в виду, на историю христианской философии. Но этого и не нужно, по крайней мере когда дело идет о предмете, каким был предмет этих лекций, не нужно проводить свою тему вплоть до единичных и особых случаев. Главное, - это основные положения, основные тезисы, из которых частные выводы вытекают как простые следствия. И эти основные положения моего учения я представил, и притом представил наивозможно ясней. Разумеется, я мог бы быть короче в моих первых лекциях. Но меня извиняет то обстоятельство, что я - не академический доцент, что у меня нет навыка к лекциям, что я не имел перед собой готовой тетрадки, и я поэтому не сумел мой материал соразмерить и соответственно подразделить по мерке академического времени. Но в моих лекциях остался бы пробел, я закончил бы их фальшивой нотой, если б я вздумал оборвать их на том доказательстве, которое я развивал в последний раз, потому что я оставил нетронутыми те предпосылки, исходные положения или гипотезы, от которых христианин умозаключает к божеству и бессмертию.

Бог, говорил я, есть осуществитель или действительность человеческих желаний счастья, совершенства, бессмертия. Кто, стало быть, - можно из этого заключить, - отнимет у человека бога, тот вырвет у него сердце из груди. Однако я оспариваю те предпосылки, на основании которых религия и теология доказывают необходимость и бытие божества или, что то же, бессмертия. Я утверждаю, что желания, которые исполняются лишь в воображении, или исходя из которых доказывают бытие воображаемого существа, являются тоже лишь воображаемыми, а не действительными, не истинными желаниями человеческого сердца; я утверждаю, что те пределы, которые религиозное воображение преодолевает в божестве или бессмертии, являются необходимыми определениями человеческого существа, неотделимыми от него, а следовательно, являются пределами только в воображении человека. Так, например, для человека, отнюдь не является ограничением то, что он связан с местом и временем, что "его тело приковывает его к земле", как говорит рационалист, "и мешает ему поэтому знать, что делается на Луне, на Венере". Тяготение, привязывающее меня к земле, есть не что иное, как выражение моей связи с землей, моей неотделимости от нее; что я такое, если я порву эту связь с землей? Фантом, потому что я по существу - земное существо. Мое желание перенестись на какое-нибудь другое мировое тело есть поэтому лишь воображаемое желание. Если бы я мог осуществить это желание, то я бы убедился, что это лишь фантастическое, глупое желание, потому что я почувствовал бы себя в высшей степени неладно на чужом мировом теле и поэтому - к сожалению, слишком поздно - понял бы, что было бы лучше и разумнее оставаться на земле.

Есть много человеческих желаний, которых не понимают, полагая, что они стремятся быть осуществленными действительно. Они хотят оставаться лишь желаниями, они имеют цену лишь в воображении; их исполнение было бы горчайшим разочарованием для человека. Таким желанием является и желание вечной жизни. Если бы это желание исполнилось, то люди пресытились бы вечной жизнью и начали бы желать смерти. В действительности человек не желает только преждевременной, насильственной, страшной смерти. Все имеет свою меру, - говорит один языческий философ, - всем под конец пресыщаешься, даже и жизнью, и человек желает поэтому в конце концов смерти. Нормальная, сообразная с природой смерть, смерть законченного человека, который изжил себя, не имеет поэтому ничего страшного. Старцы поэтому часто жаждут смерти. Немецкий философ Кант в своем нетерпении не мог дождаться смерти, до такой степени он ее жаждал, но не для того, чтобы вновь воскреснуть, а из потребности конца. Только неестественный, трагический случай смерти - смерть ребенка, юноши, мужа в цвете сил - возмущает нас против смерти и порождает желание новой жизни. Но как ни страшны, ни горестны подобные случаи для тех, кто остается в живых, они уже по тому одному не оправдывают принятия нами потустороннего мира, что эти отклоняющиеся от нормы случаи - хотя бы они чаще встречались, чем естественная смерть, - имеют своим выводом тоже отклоняющийся от нормы потусторонний мир, - мир лишь для насильственно или преждевременно умерших; но подобный странный потусторонний мир был бы чем-то невероятным и противным рассудку.

Но как желание вечной жизни, так и желание всеведения и безграничного совершенства есть лишь воображаемое желание, и влечение человека к безграничному знанию и совершенствованию, якобы лежащее в основе этого желания, лишь присочинено человеку, как доказывают ежедневный опыт и история. Человек не хочет знать всего, он хочет знать лишь то, к чему он питает особую любовь и склонность. Даже и человек с универсальной жаждой знания, что представляет собой редкое явление, никоим образом не хочет знать всего без различия; он не хочет знать всех камней, как минералог, или всех растений, как ботаник; он довольствуется обобщениями, потому что они удовлетворяют его склонность к общему, и точно так же человек не хочет все мочь, а только то, к чему он чувствует в себе особое влечение; он не стремится к безграничному, неопределенному совершенству, которое осуществляется лишь в боге или бесконечном потустороннем мире, а только к совершенству определенному, ограниченному, к совершенству в границах определенной области. Поэтому мы видим, что не только отдельные люди останавливаются на одном месте, однажды достигнув определенного миропонимания, определенной высоты развития и совершенствования их наклонностей, но останавливаются даже и целые народы, в течение веков не трогаясь с места, сохраняя один уровень. Так, китайцы и индийцы еще и поныне находятся на том же уровне, на котором они стояли уже за тысячелетия до того. Как согласовать эти явления с тем безграничным стремлением к совершенствованию, которое рационалист приписывает человеку и которому он пытается поэтому уделить место в бесконечном потустороннем мире? Человек, наоборот, имеет не только стремление к тому, чтобы идти вперед, но также и стремление к отдыху, к остановке на уровне, однажды достигнутом и отвечающем определенности его существа. Из этих противоположных стремлений рождается историческая борьба, борьба и нашего времени. Прогрессисты, или так называемые революционеры, стремятся вперед, консерваторы хотят оставить все по-старому, хотя они, - будучи большею частью также и верующими, - отнюдь не принадлежат к числу сторонников застоя, когда речь идет о смерти, но, наоборот, готовы допустить в потустороннем мире самые радикальные изменения, самые революционные преобразования своего существа, чтобы там иметь возможность продолжать свое драгоценное существование. Но и революционеры не хотят идти вперед до бесконечности, у них есть определенные цели, достигнув которых, они останавливаются и сами делаются сторонниками застоя. Поэтому за продолжение нити истории, которую обрывают старые прогрессисты, как только они достигли цели своих желаний и с тем вместе пределов своего существа и разума, всегда берется новое, молодое поколение.

И так же мало, как у человека имеется неограниченное влечение к знанию и совершенствованию, так же мало у него и неограниченного, ненасытного стремления к счастью, не могущему быть удовлетворенным никакими благами земли. Наоборот, человек, даже верящий в бессмертие, вполне довольствуется земною жизнью до тех пор, по крайней мере, пока ему хорошо живется, пока он не нуждается в самом необходимом, пока его не постигает какое-либо особое, тяжелое несчастье. Человек хочет только устранить беды этой жизни, но не хочет существенно иной жизни. "Гренландцы, например, помещают своих блаженных под море, потому что из моря они получают большую часть своей пищи. Там, - говорят они,- есть хорошая вода и изобилие птиц, рыб, тюленей и северных оленей, которых можно без труда поймать или даже найти заживо сваренными в большом котле". Перед нами здесь пример, образчик человеческого стремления к счастью. Желания гренландца не выходят за пределы его страны, его природы: он не хочет по существу других вещей, чем те, которые ему дает его страна; он лишь хочет, чтобы то, что она ему дает, было хорошего качества и в изобилии. Он и на том свете хочет продолжать ловить рыбу и тюленей. - То, что он собой представляет, не является для него ограничением, не является для него тяжестью; он не хочет выходить за пределы своего рода, из рамок своего положения и жизненного призвания, - он хочет лишь на том свете устроить себе более удобную и легкую ловлю. Какое скромное желание! Культурный человек, дух и жизнь которого не привязаны к ограниченному месту, как дух и жизнь дикаря, не знающего ничего другого, кроме своей страны, и разум которого не простирается дальше нескольких географических миль, имеет, разумеется, не столь ограниченные желания. Он желает - если оставаться при том же примере - потреблять животных и растения не только своей страны; он хочет удовлетворять свои потребности и продуктами самых отдаленных стран; его потребности и желания, по сравнению с потребностями и желаниями дикаря, бесконечны; и, тем не менее, они все же не выходят ни из границ природы земли, ни из границ природы человека. Но по существу своему желания культурного человека совпадают с желаниями дикаря; он не хочет небесных яств, о которых он ничего не знает;