Роковая строфа - Ирина Щеглова

Шок тех самых страшных, первых часов, когда стало понятно, что падение острова неизбежно, прошел, и теперь Шахматовым овладела апатия. Он чувствовал себя тряпичной куклой, безвольной и ненужной, брошенной кем-то в этот плавучий металлический ящик, набитый непонятными механизмами и другими куклами; но эти другие знали, зачем они, а Шахматов не знал. И никто не говорил с ним, никто ничего не сообщал, не советовался, не спрашивал, не требовал. Такое положение было непривычным, даже неправильным. Ведь, если он – Борис Петрович Шахматов перестал быть нужным, если от него больше нет никакой пользы, то не проще было бы выбросить его за борт, как того несчастного пилота? Но он, по-прежнему, жив, его кормят, его везут куда-то, о нем заботятся… Что бы это все значило?

Но вопрос так и оставался без ответа, как и другие, возникающие поминутно вопросы. Пожалуй, Вика могла бы дать ответ хотя бы на часть из них, но она молчала, а Шахматову не хотелось говорить с ней. Он знал, получив ответы, он получит и новые вопросы, думать о которых ему не хотелось бы. Да и к чему лукавить, Борис знал или предполагал, что знает, ответы на все свои вопросы. Так к чему огород городить?

Что касается Вики, то надо заметить, последние события сильно изменили ее. И раньше не отличавшаяся мягкостью и женственностью, теперь она напоминала автомат, работающий по никому не ведомой программе. О чем думала она, чего хотела? Об этом не знал никто; а если кто-нибудь думал, что знает, то этот человек глубоко заблуждался.

Она частенько говорила с кем-то по спутниковому телефону, время от времени запиралась с капитаном в его каюте, или еще ее видели, одиноко стоящую на носу судна. Там она могла простаивать подолгу, словно забыв обо всем на свете, завороженная мерным шелестом волн за бортом и беспредельностью водной массы, по сравнению с величием которой их корабль казался ничем – пылинкой, случайно занесенной и колеблемой всеми ветрами вселенной.

Наконец, после нескольких дней плавания, Шахматов спросил у Вики, впрочем, без большого интереса, скорее равнодушно:

– Куда мы направляемся? – в это «мы» он вложил некоторую долю сарказма, потому что «мы» – это слишком сильно, никаких «мы» давно не было. Был корабль, с его капитаном, грузом и командой, и была Вика. Шахматов вполне отдавал себе отчет в том, что он – пустое место, и сего мнением никто считаться не станет; а спросил, потому что надо же было хоть что-то спросить.

Как ни странно, Вика ответила определенно и точно:

– Сейчас мы идем в Кейптаун, потом я попробую кое с кем связаться. Возможно, нам помогут и в дальнейшем, – она замолчала, задумавшись, – может быть, у тебя тоже есть какой-то план, – вскинув голову, спросила она.

– У меня? – удивился Борис. – Какие у меня могут быть планы… нет, ничего…

– Борис, – Вика несколько замялась, было заметно, что ей неприятно то, о чем она хочет сообщить, – ты, наверное, думаешь, что по моей вине лишился всех своих средств?

– Ну, почему же по твоей? – усмехнулся Борис. – Я взрослый человек, знал, во что вязался.

Вика вздрогнула, опустила глаза и прошептала:

– Я постараюсь вернуть…

– Что вернуть? – усмехнулся Борис. – Деньги? Чушь! Мы вне закона, изгои, нелегалы. Как ты представляешь себе дальнейшее наше существование? Впрочем, тебе, возможно, все это нравится… н-да. – он рассмеялся невесело, – жизнь полная приключений, рыцари плаща и шпаги… бред!

– Конечно, бред! – разозлилась Вика, – я было, подумала, что у тебя нервы сдали, и теперь ты немного – того… Так что же, кишка оказалась тонка? Отказываешься от борьбы?

– Где-то я это уже слышал, – остановил ее Борис, – мы теперь борцы за идею, да?

– Все лучше, чем за сумасшедшую девку! – крикнула Вика в сердцах.

– Теперь значит, ты так заговорила? – не успокоился Борис.

– Теперь все будет по-моему! – рявкнула Вика, наступая на своего шефа. Она толкнула его в грудь, и он сел на кровать. Но почему-то этот ее жест еще больше рассмешил Бориса, и он расхохотался во все горло.

– Уймись! – крикнула Вика. – Уймись, если хочешь жить!

Она прыгнула и врезала ему пощечину, так сильно, что голова Бориса произвольно мотнулась в сторону. Он замолчал, потирая ушибленную скулу и наблюдая с интересом за телохранительницей.

– Забавно, – произнес он.

– Заткнись, – уже успокоившись, бросила она и вышла, резко грохнув дверью каюты.

Борис негромко произнес ей в след:

– Еще немного и ты станешь запирать меня, чтобы я не дай Бог, не убежал…

85

Она действительно стала запирать его.

Когда они сошли на берег в Кейптауне, Вика отвезла Шахматова в какую-то частную гостиницу, а так как он, естественно, не знал города, то совершенно не представлял себе, в какой его части находится их теперешнее пристанище.

Сама же она с первого дня стала исчезать надолго, часто даже не возвращаясь на ночь. Борис был предоставлен самому себе. Он целые сутки проводил в постели, не считая нужным даже принять душ. Ограниченный стенами гостиничного номера он стал вспоминать свою бывшую узницу Риту Соболеву и сравнивать себя теперешнего с ней. Временами он находил, что его теперешнее существование имеет даже свои преимущества. Ведь ему не надо было ни о чем заботиться, что-то делать, за что-то отвечать. Раз в два дня Вика приносила пакеты с продуктами, молча загружала холодильник и исчезала снова. Борис же ел, не разбирая вкуса пищи, снова ложился, лежал с открытыми глазами, иногда он включал телевизор, бездумно щелкал каналы, ничего не понимая, забывал о телевизоре, чтобы вернувшаяся Вика раздраженно отключала его.

Он обрюзг, зарос серой щетиной, волосы его давно нуждались в стрижке. За какой-то месяц из подтянутого мужчины с внешностью английского аристократа, Борис превратился в состарившегося алкаша, бомжующего на вокзале. Но и это не волновало его.

С Викой они не спали больше. Точнее, они не спали давно, их отношения нарушились еще на острове. Но теперь это взаимное неприятие обострилось до крайности. Борису даже казалось, подойди к нему Вика, дотронься, и он не сможет сдержаться, его просто стошнит.

Вика же, в свою очередь, начала презирать бывшего любовника, потому что считала его трусом и размазней. Ведь не мог же человек, мужчина так распустить себя! Конечно, он со страху за свою шкуру совершенно деградировал и теперь повис на шее у нее, Вики. Так она считала, или примерно так. Но, в то же время, она не могла отказать себе в этой обузе под именем Борис Шахматов, она терпела его, говорила с ним сквозь зубы, едва выносила его заросшее, больное лицо на грязной подушке, и не гнала, не уходила, продолжала возвращаться в захламленный номер, носить продукты и молчать. Мало того, она начала запирать его, как Борис некогда предсказал. Она боялась? Вряд ли, такие как Вика не боятся. Да и что он мог сделать? Сдаться? Сдать её? Положим, он мог явиться с повинной в Интерпол, но Вике это никак не могло повредить. Ее положение было очень прочно в определенных сферах и с каждым днем все более упрочнялось. Ведь она, по сути, заработала для своей организации неплохие деньги. И, если счета Шахматова были арестованы, то счета, на которые она беззастенчиво переводила Шахматовские деньги, были совершенно легальны и чисты, как слеза младенца. Итак, фактически обокрав бывшего шефа, Вика теперь испытывала комплекс вины? Что мешало ей просто разделаться с отработанным человеком? Можно гадать и предполагать многое, но главным в ее отношении к Шахматову все же была и оставалась любовь. Да, да, как это ни странно, даже такая женщина как Вика оказалась способной на любовь. Пусть любовь её была извращенной, болезненной, мучительной, невозможной, но от этого она не перестала быть любовью.