Обитель любви - Жаклин Брискин

Голова Три-Вэ качнулась, словно он почувствовал чье-то приближение. Подмышки у него мгновенно вспотели. Встав на колени, он нагнулся и прижался щекой к сухой холодной земле.

— Она там, — проговорил он. И в ту же секунду ему показалось, что он почуял запах нефти, навсегда завладевший его сознанием: насыщенный нефтяной запах brea. Его темные глаза увлажнились.

Это пустынное место недалеко от Сан-Педро называлось Сигнал-хилл. Три-Вэ купил здесь по дешевке десять акров, нанял бригаду бурильщиков, и началась работа. Он всегда был неважным начальником, но рабочие попались неплохие. Бог ведает, где и как они ошиблись, но только на глубине 2061 фута они потеряли бур и не смогли его выловить. Три-Вэ купил новый бур и стальной трос, который был прочнее пеньки. Они перенесли установку в другое место и опять принялись бурить. И снова ни намека на нефть.

Глубина шестой скважины достигла уже почти трех тысяч футов, когда Юта визгливо закричала, что у них осталось меньше сотни долларов. Она уже нянчила к тому времени их второго сына, Тома, которому было три месяца. Пока Юта кормила малыша, Три-Вэ усадил Чарли, непоседливого двухлетнего мальчугана, себе на колени. Прижав к себе Чарли покрепче, Три-Вэ откинулся на спинку стула. Наступило странное расслабляющее облегчение. «Деньги кончились, — подумал он. — Наконец-то они кончились». Странно, но почему-то эта мысль притупила то чувство вины, которое не отпускало его со дня исчезновения Амелии.

— Нельзя нам жить в Лос-Анджелесе, — проговорил он.

Юта согласилась.

— Мы должны уехать. На то есть воля Господа.

В последнее время все свои решения она отождествляла с божественной волей.

Они переехали чуть севернее в Бейкерсфилд, жаркий тихий поселок в удаленной от побережья долине. Юта взяла в долг у свекра денег и сняла большой квадратный дом со множеством спален, которые она стала сдавать «порядочным леди и джентльменам». Она прослыла раздражительной хозяйкой, но зато у нее всегда была хорошая кухня и пирожки к каждому приему пищи.

Три-Вэ теперь редко спал с женой в их спальне наверху.

Он работал на «Юнион ойл», вел геологоразведку. Разъезжал по округе в рессорном фургоне, набитом современными романами, сборниками стихов и географическими картами. Была там и кирка, компас Брантона, куль сена, мера зерна, 10-галлоновый бочонок с водой, два брезентовых бурдюка с ромом и запас бекона. Ромом и беконом он делился с пастухами-басками, которые встречались ему в пути. В горах под звездным небом он жевал ломти хлеба, отрезанные пастухом от огромного круглого каравая, а пастух в это время жарил его бекон. Баски сошлись с Три-Вэ в основном потому, что испанский был для них вторым языком, как и для него. Они могли с ним потолковать о том о сем. Он отдыхал с ними на привалах. Им доставляло удовольствие рассказывать ему о необычных скальных формациях, о нефтяных выходах на поверхности земли, о местах, поросших бурой травой, что тоже было верным признаком наличия нефти.

Вдали от Лос-Анджелеса, где остались пережитые им поражения, измены, чувство вины и воспоминания, вдали от своего брата Три-Вэ чувствовал странное умиротворение.

Бад стоял перед особняком в стиле королевы Анны, где он когда-то жил. Вернувшись из бесполезной поездки во Францию около полутора лет назад, он занял номер на втором этаже отеля «Надо», что на углу Спринг и Ферст. С тех пор он ни разу не переступал порог дома, который выстроил для жены. У Лию теперь было свое дело, но вместе со своей женой Хуанитой он продолжал следить за домом.

Свет горел во всех окнах, отовсюду доносились голоса людей. Глубоко вздохнув, Бад взбежал по ступенькам крыльца. В столовой суетились два помощника аукционера, развешивая на мебель ярлыки с ценами. Бад был здорово пьян и поэтому весело приветствовал этих людей. Двери в гостиную были распахнуты. Сюда со всего дома снесли фарфор и белье, которое было приданым Амелии. Он взял в руки наволочку от подушки. На ней были вышиты инициалы «А. Л. Д.» Ему показалось, что сквозь пыльный запах давно не стиранной наволочки он чувствует аромат розы... Амелия всегда клала в бельевой шкаф саше с лепестками роз. Это был аромат ночей, которые они провели вместе...

К тому времени Бад был уже уверен в том, что она умерла. Ее последние слова, обращенные к нему — «Бад, всегда помни: я люблю тебя!», — не покидали его. Горе он пытался глушить в суматохе дел и в тяжелой работе, но эти слова не выходили у него из головы. Он считал, что, кроме смерти, нет другой причины, которая бы разлучила их. И тем не менее продолжал оплачивать нанятых детективов на двух континентах. Почему? Он и сам не знал. Но по той же необъяснимой причине он так долго откладывал продажу этого дома.

Финансовое положение Бада было таково, что невозможно было определить, банкротство это или богатство. «Паловерде ойл» стоила очень больших денег. Но у него совершенно не было наличных. Каждый доллар прибыли он вкладывал в разведку месторождений или в буровое оборудование. Ему постоянно не хватало денег. Он был слишком мужествен, слишком энергичен, в нем было слишком много слепого честолюбия, чтобы позволить какой-то сентиментальности встать у него на дороге. Завтра этот дом и вся обстановка уйдут с молотка. И все же...

Кивнув на кипу белья, он обратился к аукционеру:

— Отложите эти вещи. Они не продаются.

Он уже выходил из гостиной, перешагивая через коробки с книгами, как вдруг увидел валявшийся рулон бумаги с какими-то чертежами. Во взгляде у него вспыхнуло любопытство. Что это? Он поднял рулон и развернул. Это были чертежи Три-Вэ. Вот уже несколько месяцев как брат уехал из Лос-Анджелеса, и его отсутствие несколько приглушило ненависть Бада. Теперь он уже нашел в себе силы взглянуть на эти бумаги. Это был набросок устройства локомотива, работающего на нефти. Он нахмурился. В этой комнате, где все напоминало об Амелии, он не мог сосредоточиться.

— Не забудьте, — сказал он. — Белье и фарфор не продаются!

Главный аукционер тяжело спустился вниз по лестнице.

— Но вы сначала говорили только о белье...

— Белье и фарфор и... если уж на то пошло, то и пианино.

Все эти вещи пришли в дом вместе с Амелией после свадьбы.

— Но это «Бехштейн». За него много дадут, — сказал аукционер, которому причиталось двадцать процентов от сделки.

— Я же сказал! — рявкнул Бад.

Вновь скрутив чертежи в рулон и зажав его в кулаке, Бад вышел из дома и стал спускаться с холма в направлении «Надо».

Шлюха, с которой он жил на этой неделе, нежилась в его постели. Он крикнул из гостиной:

— Тебе пора, милая.