Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

Д’Эрбервилль читал и перечитывал это письмо и, казалось, при этом цинично усмехался про себя. На ходу прочел он также несколько отрывков из Библии, пока наконец не появилось на лице его выражение полного спокойствия, и образ Тэсс, по-видимому, перестал смущать его мысли.

Тем временем Тэсс шла по краю обрыва кратчайшей дорогой к дому. Пройдя около мили, она встретила пастуха.

— Что это за каменный столб, мимо которого я прошла? — спросила она его. — Там был раньше крест?

— Крест? Не было там никакого креста! Дурное это место, мисс. В старые времена этот камень поставили родственники одного злодея, которого там пытали: пригвоздили его руку к столбу, а потом повесили. Кости его лежат под камнем. Говорят, он продал душу черту и иногда выходит из могилы.

От этого страшного и неожиданного рассказа у Тэсс мучительно сжалось сердце, и она поспешила отойти от пастуха. Только в сумерках она вернулась в Флинтком-Эш и на окраине деревушки увидела какую-то девушку и ее возлюбленного, которые не заметили ее. Они говорили громко, и звонкие реплики молодой женщины, и нежные уверения мужчины, сливаясь в холодном воздухе, вносили ноту бодрости в тяжелую неподвижность сумерек. На секунду голоса обрадовали Тэсс, пока она не подумала, что это свидание вызвано тем же влечением, которое явилось причиной ее несчастья. Когда она подошла ближе, девушка спокойно оглянулась и узнала ее, а молодой человек, смутившись, поспешил уйти. Это была Изз Хюэт, и интерес ее к путешествию, предпринятому Тэсс, тотчас же одержал верх над личными делами. Тэсс рассказала о своей встрече с родными мужа довольно туманно, и Изз, девушка тактичная, тотчас заговорила о своем маленьком романе, о котором Тэсс только что случайно узнала.

— Это Эмби Сидлинг. Раньше он работал в Тэлботейс, — равнодушно объяснила Изз. — Разузнал, куда я уехала, и явился сюда. Говорит, что вот уже два года, как в меня влюблен. Но я с ним почти не разговаривала.

Несколько дней спустя после неудачного путешествия Тэсс работала в поле. По-прежнему дул резкий зимний ветер, но плетеные загородки давали ей некоторую защиту. С подветренной стороны стояла корнерезка, заново окрашенная ярко-голубой краской, и на фоне тусклого пейзажа эта голубизна казалась живой. Перед машиной тянулась длинная насыпь, или «могила», в которой с начала зимы хранилась брюква. С одной стороны яма была разрыта, и у края ее стояла Тэсс, срезавшая кривым ножом корешки и мерзлую землю с брюквы и бросавшая ее затем в корнерезку. Батрак вращал рукоятку машины, и из ее желоба падали желтые ломтики брюквы. Ее свежий запах разносился вместе с шумом ветра, резким свистом лезвий машины и стуком ножа в руках Тэсс, защищенных кожаными перчатками.

Широкое бурое поле, где уже выкопали брюкву, начинало покрываться темно-коричневыми бороздами, постепенно расширяющимися. Вдоль каждой борозды двигалось не спеша и не останавливаясь какое-то десятиногое существо — две лошади и человек, а между ними плуг, вспахивающий поле для весеннего сева.

Проходили часы, и ничто не нарушало безрадостной монотонной работы. Потом далеко за полем показалась черная точка. Она выплыла из-за пролома в изгороди и как будто поднималась по откосу, направляясь к машине. Сначала это было крохотное пятнышко, вскоре оно приняло форму кегли, и, наконец, стало видно фигуру человека в черном, шедшего из Флинтком-Эша. Работник, приводивший в движение машину, мог, не отрываясь от работы, следить за путником, но Тэсс, обчищавшая брюкву, не замечала его, пока ей не указал на него товарищ.

Человек этот не был их суровым хозяином, фермером Гроби; к ним приближалась фигура в костюме, напоминающем одежду духовных особ, — иными словами, бывший повеса Алек д’Эрбервилль. Сейчас он не был разгорячен собственной проповедью и потому казался более уравновешенным, а присутствие работника, по-видимому, его смущало. Тэсс побледнела, смутилась и надвинула капор на самые глаза.

Подойдя к ней, д’Эрбервилль сказал негромко:

— Мне нужно поговорить с вами, Тэсс.

— Вы не исполнили моей последней просьбы и все-таки пришли ко мне? — сказала она.

— Да, но для этого у меня есть серьезные основания.

— Ну, говорите.

— Это гораздо серьезнее, чем вы, быть может, думаете.

Он осмотрелся по сторонам — не подслушивают ли его. Они находились довольно далеко от батрака, приводившего в движение машину, да и стук ее заглушал голос Алека.

Д’Эрбервилль повернулся спиной к работнику, так чтобы заслонить от него Тэсс.

— Дело вот в чем, — продолжал он, и в голосе его чувствовалось любование своим раскаянием, — когда мы встретились в последний раз, я, думая о вашей душе и о своей, забыл спросить о материальном вашем положении. Мне это в голову не пришло, потому что вы были хорошо одеты. Но теперь я вижу, что живется вам плохо — хуже, чем в те времена, когда я… вас знал… хуже, чем вы заслуживаете. И быть может, во многом виноват я!

Она ничего не ответила, он посмотрел на нее пытливо. Опустив голову так, что лица не было видно из-за оборок капора, она снова принялась чистить брюкву. Работа помогала ей скрыть волнение.

— Тэсс, — добавил он со вздохом, — перед вами я виноват больше, чем перед кем бы то ни было! Я понятия не имел о последствиях, пока вы мне не сказали. Негодяй, я осквернил невинность. Вся вина лежит на мне… за беззаконие, совершенное мною в Трэнтридже. И ведь в ваших жилах течет кровь д’Эрбервиллей, а я — жалкий самозванец. Но каким слепым ребенком были вы, Тэсс! Я говорю совершенно серьезно: родители совершают преступление, воспитывая своих дочерей в полном неведении о том, какие сети расставляют для них дети греха. И родители виноваты, независимо от того, руководствовались ли они добрыми побуждениями или были попросту равнодушны.

Тэсс слушала молча: машинально, словно автомат, бросала она в корнерезку одну брюкву за другой, как любая другая батрачка на поле.

— Но я пришел сюда не для того, чтобы говорить об этом, — продолжал д’Эрбервилль. — Положение мое таково: после того как вы уехали из Трэнтриджа, моя мать умерла, и теперь поместье принадлежит мне. Но я хочу продать его и посвятить свою жизнь миссионерской деятельности в Африке; быть может, я приму духовный сан, может быть, просто буду состоять при миссии, — для меня это не имеет значения. Теперь вот о чем хочу я вас спросить: дадите ли вы мне возможность исполнить мой долг, загладить единственным возможным для меня способом вину перед вами? Иными словами, согласны ли вы быть моей женой и вместе со мной уехать?.. Чтобы не терять времени, я уже получил вот это… И таково было желание моей умирающей матери.

Он смущенно вытащил из кармана кусок пергамента.

— Что это? — спросила она.

— Разрешение на брак.

— О нет, сэр, нет! — воскликнула она, отшатнувшись.

— Вы мне отказываете? Почему?

И на лице д’Эрбервилля отразилось разочарование, вызванное не только тем, что его лишали возможности исполнить долг. Ясно было: в нем снова вспыхнула прежняя страсть к ней; желание и долг шли рука об руку.

— Ведь вы, конечно… — заговорил он с большей настойчивостью и умолк, бросив взгляд на батрака, вертевшего ручку машины.

Тэсс тоже почувствовала, что здесь не место для таких разговоров. Сказав работнику, что хочет пройтись с джентльменом, который к ней приехал, она пошла рядом с д’Эрбервиллем по полю, полосатому, словно зебра. Когда они дошли до первой свежевспаханной полосы, он протянул руку, чтобы помочь ей, но она, будто не замечая, пошла вперед, шагая по комьям земли.

— Вы не хотите выйти за меня, Тэсс? Не хотите, чтобы я снова мог уважать себя? — спросил он, когда они миновали вспаханную полосу.

— Я не могу.

— Но почему?

— Вы знаете, что я вас не люблю.

— Но, быть может, любовь придет со временем, когда вы действительно меня простите?

— Нет, никогда!

— Почему так решительно?

— Я люблю другого.

Ответ, казалось, ошеломил его.

— Любите?! — воскликнул он. — Другого?! Но разве сознание нравственного долга ни к чему вас не обязывает?

— Нет, не говорите этого!

— Но, быть может, ваша любовь к этому человеку является мимолетным чувством, которое вы преодолеете…

— Нет… нет…

— Почему? Почему вы это отрицаете?

— Я не могу вам сказать.

— Но вы должны!

— Ну, хорошо… я вышла за него замуж.

— Ах! — воскликнул он и остановился как вкопанный, не спуская с нее глаз.

— Я не хотела говорить, — сказала она. — Здесь об этом не знают или, быть может, только смутно догадываются. И вы, пожалуйста, не расспрашивайте меня. Вы должны помнить, что мы теперь чужие.

— Мы — чужие? Чужие!

На секунду, как в былые дни, на лице его появилась ироническая усмешка, но он тотчас же прогнал ее.