Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

А, вот в чем дело! Они все ушли в церковь. Она вспомнила, как муж ее рассказывал, что по настоянию отца все домочадцы, не исключая и слуг, ходят к утренней службе и в результате едят по возвращении домой холодный обед. Следовательно, нужно только подождать конца службы. Побоявшись ждать около дома, чтобы не обращать на себя внимания, она пошла к церкви. Но когда она дошла до церковной ограды, молящиеся начали расходиться, и Тэсс очутилась в толпе.

Эмминстерские прихожане глазели на нее так, как могут глазеть только возвращающиеся из церкви досужие жители маленького городка на незнакомую женщину незаурядной внешности. Она ускорила шаги и стала подниматься по той самой дороге, по которой пришла, чтобы где-нибудь между живыми изгородями переждать, пока семья священника пообедает и будет готова ее принять. Вскоре Тэсс оставила далеко позади всех прихожан, кроме двух молодых людей, которые быстро шли рука об руку.

Когда они к ней приблизились, она услышала, как они что-то серьезно обсуждают; и женское чутье помогло ей уловить сходство их голосов с голосом ее мужа. Эти двое были его братья. Забыв обо всех своих планах, Тэсс боялась только, как бы они ее не догнали сейчас, когда она взволнована и не подготовлена к встрече с ними. Хотя она понимала, что они не могут догадаться, кто она, но инстинктивно боялась попасться им на глаза. Они ускорили шаги, и она тоже пошла быстрее. Ясно было, что они озябли в церкви во время длинной службы и хотят размяться перед обедом.

Один только человек опередил Тэсс, поднимавшуюся на холм, — хорошо одетая молодая женщина, довольно миловидная, но, пожалуй, слегка чопорная и жеманная. Тэсс почти нагнала ее, когда братья ее мужа очутились так близко за ее спиной, что она могла расслышать каждое их слово. Сначала они не говорили ничего, что представляло бы для нее интерес, потом один из них, заметив идущую впереди молодую женщину, сказал:

— Это Мерси Чант. Догоним ее.

Тэсс слышала это имя. Это была та самая девушка, которую прочили в жены Энджелу его и ее родители. И вероятно, он женился бы на ней, не повстречайся ему на пути Тэсс. Если бы Тэсс не знала этого раньше, то узнала бы сейчас, так как один из братьев продолжал:

— Ах, бедный Энджел, бедный Энджел! Стоит мне увидеть эту милую девушку, и я опять жалею о том, что он так поторопился с этой женитьбой на доильщице, или кто она там такая! Странная какая-то история. Не знаю, поехала она к нему или еще нет. Во всяком случае, несколько месяцев назад, когда я получил его последнее письмо, ее там не было.

— Ничего не могу сказать. Теперь он никогда не бывает со мной откровенен. Его неудачная женитьба, по-видимому, еще усилила то отчуждение, начало которому положили его нелепые взгляды.

Тэсс опять ускорила шаги, но если бы пошла еще быстрее, она обратила бы на себя их внимание. В конце концов они ее догнали и прошли мимо. Мерси Чант, услышав за собой шаги, оглянулась, поздоровалась с ними, и дальше они пошли втроем.

Вскоре они поднялись на вершину холма. Должно быть, это и было целью их прогулки, так как они замедлили шаги и повернули к воротам, где час назад отдыхала Тэсс и смотрела вниз на город, прежде чем спуститься туда. Разговаривая, один из братьев шарил зонтиком в кустах и вдруг что-то вытащил оттуда.

— Старые башмаки, — объявил он. — Вероятно, брошены каким-нибудь бродягой.

— Или каким-нибудь обманщиком-попрошайкой, который решил войти в город босиком, чтобы мы его пожалели, — сказала мисс Чант. — Да, несомненно, это так! Башмаки прекрасные и совсем не изношены. Какой гнусный обман! Я отнесу их домой и отдам какому-нибудь бедняку.

Катберт Клэр, нашедший башмаки, подцепил их на ручку зонта — и Тэсс лишилась своей обуви.

Она слышала этот разговор, когда, закрыв лицо шерстяной вуалью, проходила мимо них. Потом, оглянувшись, она увидела, что они отошли от ворот и спускаются с холма, унося ее башмаки.

Тогда наша героиня побрела дальше. Слезы, горькие слезы струились по ее лицу. Она понимала, что только чрезмерная впечатлительность заставила ее истолковать разыгравшуюся сцену как свой приговор, но справиться с собой она не могла и чувствовала себя беззащитной перед этими зловещими предзнаменованиями. Не могло быть и речи о том, чтобы вернуться: жене Энджела чудилось, будто эти утонченные, на ее взгляд, клерикалы загнали ее на холм, словно какое-то презренное существо. Обида была нанесена неумышленно, но все-таки жаль, что Тэсс встретила сыновей, а не отца, который, несмотря на узкий свой кругозор, был далеко не так накрахмален и выутюжен, как эти двое, и обладал высоким даром милосердия.

Вспомнив запыленные свои башмаки, Тэсс готова была пожалеть их за те насмешки, какие они вызвали, и невольно подумала о том, как безнадежно складывается жизнь владелицы этих башмаков.

«Ах! — подумала она, все еще плача от жалости к самой себе. — Они не знали, что в этих башмаках я шла по каменистой дороге, чтобы сберечь эти хорошенькие туфли, которые он мне купил! Да, этого они не знали! И не знали, что он выбирал материю для лучшего моего платья… Откуда им знать? А если бы и знали, то, пожалуй, не было бы им дела до этого, потому что не очень-то любят они его, бедного!»

Теперь она плакала от жалости к любимому, к тому, чьи предрассудки были причиной всех ее последних страданий. И она брела своей дорогой, не ведая того, что величайшее несчастье постигло ее сейчас, когда она о своем свекре судила по его сыновьям и в этот критический момент по-женски упала духом. Она находилась в таком жалком положении, что, несомненно, мистер и миссис Клэр отнеслись бы к ней сочувственно. Их сердца всегда были открыты для несчастных, дошедших до последней черты, тогда как более утонченные душевные страдания людей, чье положение нельзя было назвать отчаянным, не вызывали у них ни интереса, ни внимания. Широко раскрывая объятия мытарям и грешникам, они забывали о том, что можно замолвить словечко и за книжников и фарисеев, у которых тоже бывают свои невзгоды. Благодаря этой особенности они оказали бы своей невестке радушный прием — ее несчастья давали ей все права на их любовь.

Тэсс возвращалась той самой дорогой, по которой шла если не с радостной надеждой, то, во всяком случае, с уверенностью, что в ее жизни наступает кризис. Но никакого кризиса, по-видимому, не произошло, и ей ничего иного не оставалось, как трудиться на тощих полях до тех пор, пока она снова не наберется храбрости, чтобы пойти к родителям Клэра. Однако она не настолько отчаялась, чтобы и на обратном пути не откинуть вуаль: пусть все видят, что она красивее Мерси Чант. Впрочем, она печально покачала головой. «Это ни к чему, ни к чему! — сказала она себе. — Никто моего лица не любит, никто его не видит! Никому нет дела до такого жалкого существа, как я!»

Она шла, еле волоча ноги. Ей некуда и незачем было спешить, и она двигалась по инерции. На скучной длинной Бэнвилльской дороге она начала уставать и часто прислонялась к воротам или останавливалась возле столбов, отмечающих мили.

Ни в один дом она не заходила. Наконец, пройдя семь-восемь миль, Тэсс спустилась с высокого крутого холма в местечко Эверсхэд, где утром завтракала, еще преисполненная надежды. Домик около церкви, куда она снова зашла, находился в конце деревни. Пока хозяйка ходила за молоком в чуланчик, Тэсс, посмотрев в окно, удивилась, что на улице никого не видно.

— Должно быть, все пошли к вечерне? — спросила она.

— Нет, милая, — отозвалась старуха. — Сейчас рано, и к службе еще не звонили. Народ собрался в сарае слушать проповедь. У нас тут один проповедник читает проповеди между службами: говорят, усердный христианин! Ну, да я не хожу его слушать! Хватит с меня и того, что священник говорит с кафедры.

Когда Тэсс пошла дальше по улице, ее шаги гулко отдавались на мостовой, словно деревня вымерла. На полдороге к звуку ее шагов примешались другие звуки, — увидев неподалеку сарай, Тэсс догадалась, что это до нее доносится голос проповедника; он отчетливо раздавался в неподвижном, чистом воздухе, и вскоре она могла разобрать отдельные фразы, хотя проходила у задней стены сарая.

Проповедь, как и следовало ожидать, была в крайне антиномистском духе: речь шла об оправдании верой, как учил апостол Павел. Свою мысль оратор излагал с воодушевлением и энтузиазмом, но больше декламировал, чем убеждал, ибо как диалектик явно никуда не годился. Хотя Тэсс не слыхала начала проповеди, но догадалась, какой библейский текст был выбран, потому что оратор все время повторял:

«О несмысленные галаты! Кто прельстил вас не покоряться истине{78} — вас, у которых пред глазами предначертан был Иисус Христос, как бы у вас распятый?»

Тэсс прислушалась и заинтересовалась, потому что проповедник, хотя и вдаваясь в крайность, излагал взгляды отца Энджела, а еще больше заинтересовалась она, когда оратор начал подробно рассказывать о своем собственном духовном опыте, о том, как обрел он эту веру. Был он, по его словам, величайшим из грешников. Он богохульствовал, водился с людьми безрассудными и распутными, но настал день пробуждения, а случилось это главным образом благодаря влиянию одного священника, которого он сначала грубо оскорбил. Слова, сказанные этим священником при прощании, запали ему в сердце и хранились там, пока, по милости божьей, не произвели в нем этой перемены и не сделали его таким, каков он сейчас.