Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

Несколько секунд он молчал и смотрел на нее, потом с циничным смешком добавил:

— Думаю, если бы холостяк-апостол, чьим представителем я себя мнил, увидел такое хорошенькое личико — он, как и я, позабыл бы о своем долге{88}.

Тэсс хотела было возразить, но эти последние слова лишили ее дара речи, и д’Эрбервилль продолжал как ни в чем не бывало:

— Ну, в конце концов рай, который можете дать вы, не хуже, чем всякий другой. Но поговорим серьезно, Тэсс.

Он встал, подошел ближе и прилег на снопы, опираясь на локоть.

— С тех пор как мы виделись в последний раз, я обдумал то, что вы мне передавали с его слов. Я пришел к заключению, что этим старым, изношенным заповедям не хватает здравого смысла. Ума не приложу, как мог я заразиться энтузиазмом бедного пастора Клэра и с таким пылом заняться святым делом, что даже его самого превзошел! Ну, а то, что вы мне говорили в последний раз, со слов вашего удивительного супруга, чье имя до сих нор мне неизвестно, — об этической системе, не опирающейся на догму, — это меня совсем не устраивает.

— Но ведь вы можете исповедовать религию любви, доброты и целомудрия, хотя бы вы и не верили в то, что называют догматами.

— О нет! Это мне не по вкусу! Раз нет никого, кто бы мне сказал: «Если ты поступаешь вот так, то тебе будет хорошо после смерти, а если вот этак — будет скверно», — я не могу воспламениться. Черт возьми! Я не намерен взвешивать свои поступки и страсти, раз нет никого, перед кем бы я должен был отвечать! Да и на вашем месте, моя дорогая, я бы рассуждал точно так же.

Тэсс пыталась возражать, — сказать, что его тупой мозг путает теологию с моралью, тогда как на заре человечества эти два понятия ничего общего между собой не имели, но Энджел Клэр был сдержан, когда говорил на эту тему, а она была слишком необразованна и жила скорее эмоциями, чем рассудком, и поэтому ничего не могла доказать.

— Ну да стоит ли об этом говорить? — сказал он. — Я снова здесь, моя красавица, как и в былые времена!

— Нет, не так, как тогда! Теперь иначе! — взмолилась она. — И никогда я вас не любила. Ох, уж лучше бы у вас осталась ваша вера, вы бы так не говорили со мной!

— Веры меня лишили вы, и да падет вина на вашу милую головку! Ваш муж не подозревал, что его слова обратятся против него самого! Ха-ха! Я ужасно рад, что вы сделали меня вероотступником, Тэсс! Я в вас влюблен больше, чем когда бы то ни было, и вдобавок мне вас жаль. Хотя вы и молчите, а все-таки я вижу, что живется вам плохо, — вами пренебрегает тот, кто должен о вас заботиться.

Кусок не шел ей в горло, губы пересохли, она задыхалась. Голоса и смех обедавших внизу на соломе едва доходили до ее слуха, словно они находились за четверть мили отсюда.

— Вы жестоки ко мне, — сказала она. — Разве могли бы вы говорить со мной так, если бы хоть немного меня любили?

— Правда, правда, — отозвался он, нахмурившись. — Я пришел не для того, чтобы упрекать вас за мои проступки. Тэсс, я не хочу, чтобы вы так много работали, я для вас пришел сюда. Вы говорите, что вы замужем, и не я — ваш муж. Быть может, вы сказали мне правду, но я его никогда не видел, его имя вы скрыли, и вообще он кажется мне мифом. Но даже если у вас есть муж, я считаю — я вам ближе, чем он. Все-таки я пытаюсь помочь вам в беде, чего не делает он, да благословит небо этого невидимку! Мне припоминаются слова сурового пророка Осии, которого я, бывало, читал. Вы их знаете, Тэсс? «Погонится за любовником своим{89}, но не догонит его, и будет искать его, но не найдет, и скажет: пойду я и возвращусь к первому мужу моему, ибо тогда лучше было мне, нежели теперь». Тэсс, моя двуколка ждет у подножия холма, а остальное вам известно, любимая моя… не его!

Она густо покраснела, пока он говорил, но не ответила ни слова.

— Вы были причиной моего отступничества, — продолжал он, протягивая руку, чтобы обнять ее за талию, — поэтому вы должны разделить мою судьбу и навсегда оставить этого осла, которого называете своим мужем.

У нее на коленях лежала одна из кожаных перчаток, которую она сняла, когда принялась за обед; не говоря ни слова, она схватила ее и, размахнувшись, ударила его по лицу. Перчатка была толстая и тяжелая, как рукавица воина, а удар пришелся прямо по губам. Ее закованные в латы предки не раз наносили такие удары, и при наличии пылкой фантазии можно было подумать, что в поступке Тэсс сказалась ее кровь. Алек, лежавший на снопах, вскочил. Алая капля выступила на губе, а через секунду кровь закапала на солому. Но он быстро овладел собой, спокойно вынул носовой платок из кармана и вытер окровавленные губы.

Она тоже вскочила, но тотчас же опустилась снова на снопы.

— Ну, накажите меня, — сказала она, глядя на него испуганно и вызывающе, словно воробей, которому вот-вот свернут шею. — Ударьте меня, прибейте! Можете не бояться этих людей там, у стога! Кричать я не буду. Однажды жертва — на всю жизнь жертва!.. Таков закон!

— Ну что вы, Тэсс, — невозмутимо сказал он. — Я понимаю ваши чувства. Однако вы ко мне очень несправедливы, забывая, что я женился бы на вас, если бы вы не лишили меня этой возможности. Разве я не просил вас быть моей женой? Отвечайте.

— Просили.

— А вы не могли согласиться. Но запомните одно!..

Голос его стал жестче; гнев овладел им, когда он вспомнил, как искренне просил ее быть его женой и как отблагодарила она его сейчас. Он подошел к ней и схватил ее за плечи так, что она покачнулась.

— Помни, когда-то я был твоим господином. И снова им буду. Твой единственный и настоящий муж — я.

Снизу донесся шум — молотильщики поднимались с земли.

— Ну, кончим ссориться. — сказал он, отпуская ее. — Сейчас я вас оставлю, а за ответом приду позднее. Вы меня еще не знаете. Но я-то вас знаю!

Она молчала, словно оглушенная. Д’Эрбервилль зашагал по снопам и спустился по лестнице, а внизу потягивались отяжелевшие от пива работники. Снова пустили в ход молотилку, снова зашуршала солома, а Тэсс, двигаясь, словно во сне, вернулась на свое место возле гудящего барабана и начала развязывать один сноп за другим.

«Тэсс из рода д’Эрбервиллей»

После обеда фермер объявил, что скирду нужно обмолотить сегодня, хотя бы пришлось работать при луне, так как механик со своей машиной отправляется завтра на другую ферму. Стук, гул, шелест возобновились и почти ни на секунду не затихали.

Было около трех часов, когда Тэсс улучила минутку, чтобы поднять глаза и осмотреться по сторонам. Она почти не удивилась, увидав, что Алек д’Эрбервилль вернулся и стоит у ворот около изгороди. Поймав ее взгляд, он ласково махнул ей рукой и послал воздушный поцелуй. Этим он давал знать, что ссора забыта. Тэсс снова опустила глаза и упорно старалась не смотреть в ту сторону.

Медленно тянулся день. Скирда пшеницы оседала, скирда соломы росла, а мешки с зерном увозили в амбар. К шести часам вечера пшеничная скирда стала высотой всего лишь по плечи. Но казалось, не счесть было оставшихся снопов, хотя ненасытная молотилка поглотила бесчисленное количество их, и все снопы прошли через руки батрака и Тэсс, кормивших чудовище. А гигантская скирда соломы, выросшая там, где утром ничего не было, являлась как бы испражнениями этого гудящего красного обжоры. К концу пасмурного дня запад окрасился зловещим багрянцем — неистовый март не мог подарить лучшего заката — и медный свет залил усталые, потные лица молотильщиков и развевающуюся одежду женщин, которая льнула к телу, словно языки тусклого пламени.

Все задыхались от усталости. Выбился из сил батрак, кормивший молотилку; Тэсс видела, что к его красной шее пристали грязь и шелуха. Она все еще стояла на своем посту; разгоряченное, потное лицо ее было покрыто пшеничной пылью, от которой потемнел белый чепчик. Она была единственной женщиной, стоявшей на площадке сотрясавшейся молотилки; по мере того как понижалась скирда, Мэриэн и Изз все дальше отодвигались от нее и теперь уже не могли меняться с ней местами. Вместе с машиной сотрясались все мускулы Тэсс, и постепенно она впала в оцепенение, руки ее работали независимо от нее самой. Вряд ли сознавала она, где находится, не слышала, как Изз Хюэт крикнула ей снизу, что у нее распустилась коса.

Даже самые сильные начинали изнемогать, лица у всех были землистого цвета, глаза запали. Поднимая голову, Тэсс видела все тот же гигантский стог соломы, а на нем сбросивших куртки батраков, которые вырисовывались на фоне серого северного неба; словно лестница Иакова{90}, возвышался длинный красный транспортер, по которому непрерывным потоком поднималась солома, — желтая река, стремящаяся вверх и разливающаяся по верхушке скирды.

Тэсс знала, что Алек д’Эрбервилль остался на поле и следит за ней, но где он стоит, она не могла сказать. Сейчас его присутствие можно было объяснить: обычно, когда оставался последний слой снопов, начиналась охота за крысами, и в этой забаве принимали участие люди, не имеющие к молотьбе никакого отношения, — всевозможные любители подобных развлечений, джентльмены с терьерами и рожками, простые парни с палками и камнями.