Верная Рука - Карл Май

Это подействовало; они уселись так, что все оказались у меня перед глазами. Они считали, что вполне успеют меня схватить, поскольку деться мне абсолютно некуда. Я снял трубку мира, висевшую на шнуре у меня на шее, сделал вид, что хочу ее набить, и сказал:

— Не выкурит ли мой молодой брат Большой Шиба трубку мира калюме 38, чтобы узнать, что Олд Шеттерхэнд, как и прежде, остается его другом?

Он поднял руку, как бы отклоняя мною сказанное, и ответил:

— Большой Шиба когда-то гордился, что имеет такого славного брата, но сейчас он очень хотел бы знать, остается ли Олд Шеттерхэнд еще его другом?

— Ты что же, в этом сомневаешься? — спросил я, прикидываясь удивленным.

— Я сомневаюсь.

— Почему же?

— Потому что я узнал, что Олд Шеттерхэнд стал врагом команчей.

— Кто это тебе сказал, тот или обманщик, или сам ошибается!

— Тот, кто это сказал, имел доказательства, которым я не мог не поверить!

— Не сообщит ли мне мой молодой брат, что это за доказательства?

— Я это сделаю. Разве Олд Шеттерхэнд не был у воды, которую называют Саскуан-куи?

— Да, был.

— Что тебе там было нужно?

— Ничего. Мой путь проходил по тем местам. Я там ночевал, а утром двинулся дальше.

— Ты там ничего не сделал?

— Я увидел там краснокожих, которые схватили белого воина; а я ему помог освободиться.

— А из какого племени были эти краснокожие?

— Я потом узнал от бледнолицых, что это были команчи племени найини.

— Какое же ты имел право освобождать этого бледнолицего?

— Потому что он ничего не сделал плохого команчам. Я однажды так же освободил одного команча, когда тот невиновным попал в руки бледнолицых. Олд Шеттерхэнд — друг всех справедливых и добрых людей и враг всех несправедливых и злых, и он никогда не спрашивает, какого цвета кожа у пострадавшего.

— Однако ты этим вызвал враждебность и чувство мести у команчей по отношению к себе!

— Совсем нет.

— Да.

— Нет, поскольку на следующее утро я разговаривал с вашим вождем Вупа-Умуги и заключил с ним союз. Он был моим пленником, и я его отпустил.

— А знаешь ли ты, что нужно было там, у Саскуан-куи, команчам?

— Откуда же мне это знать? Я их не спрашивал. Наверно, они хотели наловить там рыбы.

— Знаешь ли ты, где они сейчас?

— Догадываюсь.

— Где же?

— Они отправились на запад, в Мистэйк, чтобы присоединиться к тамошним команчам, которым, как я слышал, угрожали бледнолицые всадники.

— Уфф! — воскликнул он, изобразив на лице ироническую усмешку. Его люди посмотрели так, что мне стало ясно, что я в этот момент не могу полагаться на свое счастье. Но он продолжал:

— А с тобой кто-нибудь еще был?

— Несколько бледнолицых.

— А куда вы поехали от Саскуан-куи?

— На запад.

— А оказался теперь так далеко на востоке от Голубой воды! Как это могло получиться?

— Я слышал о вражде между белыми солдатами и воинами команчей. Я должен был помочь солдатам, потому что я ведь тоже белый; но, поскольку я также друг краснокожих, я попытался выйти из этого сложного для меня положения, уехав в восточном направлении.

— Опять к Голубой воде?

Для него, естественно, было очень важно знать, был ли я там еще раз. Я отвечал:

— Зачем мне было туда возвращаться? Я отправился в Льяно, чтобы навестить своего молодого друга Кровавого Лиса, ты же знаешь его, ты же был когда-то его гостем и выкурил с ним трубку мира!

— А тех бледнолицых, которые были с тобой, ты с собой туда не взял?

— Ты об этом спрашиваешь, хотя знаешь, что мы с Кровавым Лисом договорились не выдавать нашу тайну? Мог ли я привести с собой чужих людей?

— Где они сейчас?

— Когда я с ними расстался, они собирались ехать к Рио-Гранде и Эль-Пасо.

— Кровавого Лиса ты встречал?

— Да.

— А где он сейчас?

— Наверное, в своем доме.

— Что-то быстро ты от него уехал. Разве он не хотел оставить у себя подольше в гостях своего знаменитого брата Олд Шеттерхэнда?

— Хотел, конечно. Вот почему я и возвращаюсь к нему.

— А почему же ты уехал сегодня от него и куда ты едешь сейчас?

— Стоит ли тебе об этом рассказывать? Ты ведь знаешь, что он старается освободить Льяно от разбойников.

— И ты ему будешь помогать?

— Да, сегодня так же точно, как и тогда, когда ты был у нас. Однако я на все твои вопросы ответил, и ты получил то, что хотел знать; давай теперь выкурим трубку мира, пусть говорит калумет.

— Подожди пока!

Я дал ему расспросить меня, как маленького мальчика; при этом он, видимо, был очень горд, что сумел меня так «искусно» допросить; я заметил его победительные взгляды, которые он время от времени бросал на своих спутников. В эти минуты он, вероятно, верил, что может разговаривать со мной, как говорится, на равных, поскольку его слова «Подожди пока!» звучала необычно повелительно, и тон, которым он продолжал наш разговор дальше, показался мне даже забавным:

— Прошло уже много солнц и лун с тех пор, как мы с тобой тогда расстались, и за такое долгое время люди сильно изменяются; умные становятся малыми детьми, а дети мужают и умнеют. Олд Шеттерхэнд, похоже, тоже стал ребенком.

— Я? С чего ты это взял?

— Ты дал мне себя допросить, как мальчишку, у которого еще пустая голова, или как старую женщину, мозг которой давно высох. Твои глаза ослепли, а уши оглохли. Ты совсем не понимаешь, кто мы такие и чего мы хотим.

— Уфф, уфф! Разве это речь молодого человека, с которым я однажды выкурил трубку мира?

— Это речь молодого человека, который стал большим и знаменитым воином. Калюме уже больше не действует, потому что ты мне больше не друг, а враг, которого я должен убить.

— Докажи, что я твой враг!

— Ты освободил нашего пленника!

— Разве он был твой?

— Да.

— Неправда, Я освободил его из рук команчей-найини; ты же принадлежишь к другому племени.

— Но найини мои братья; их враг — мой враг. Ты разве не узнаешь тех, кто сидит перед тобой?

— Разве эти воины принадлежат не к твоему племени?

— Только двадцать из них. Все остальные из племени найини, которых ты видел у Голубой воды. Мы вырыли топор войны против всех бледнолицых, а ты ведь тоже бледнолицый. Ты знаешь, что тебя ждет?

— Я это знаю.

— Так скажи что!

— Я, наверно, оседлаю свою лошадь опять и спокойно поеду дальше.

— Уфф! Действительно, Олд Шеттерхэнд стал малым ребенком. Ты будешь нашим пленником и умрешь на столбе пыток.

— Я не буду вашим пленником и не умру, потому что этого еще не хочет великий Маниту.

Спокойствие и наивность, с которыми я это произнес, ему и его людям были совершенно не понятны. Я не двигался и не делал вообще ни одного движения, говорящего о намерении убежать или защититься. Они опустили свои ружья. К счастью, они не замечали, что я каждого из них держал в поле своего зрения.