Латинист - Марк Принс

получила от нее не только сочувствие, но еще и деньги. Она раньше была уверена, что Крис всегда добивается того, чего хочет, хотя он, похоже, в нее влюблен, пусть и патологически. Тесса даже усомнилась в существовании больной матери, той, в погребении тела которой она сейчас участвовала, на тело которой в буквальном смысле бросала комья земли — сырой, каменистой, потому что лопата уже добралась до нее, последней в этом круге, черенок слегка увлажнился, железная обкладка немного согрелась от прикосновения скудной горстки ладоней, через которые лопата совершала свой путь, — ладоней тех, кто знал и любил Дороти Эклс. Тесса попыталась понадежнее ухватиться за сырое древко. Подумала про Сульпицию: как она, Тесса, восторженно вцепилась в ее кости; как воспользовалась телом Сульпиции, чтобы добиться признания в самовлюбленном сообществе самопровозглашенных хранителей культуры, — и накатила такая волна отвращения к самой себе, что ей показалось, будто она сейчас распадется на пылинки и первый же ветерок унесет ее прочь.

Она вела себя бездушно и эгоистично. А сейчас страшно об этом жалела, что явно отразилось у нее на лице, потому что, когда она подняла глаза на Криса, он смотрел на нее с сочувствием и бесконечной благодарностью.

* * *

Чтобы попасть в Хэмпшир, Тесса взяла машину Лиама, пижонскую черную «хонду», в салоне которой пахло старой спортивной экипировкой. В составе небольшого кортежа она следовала за Крисом, который ехал на своей красной машине к дому Дороти. Двигались они медленно, шел дождь. Тесса никогда раньше не видела хэмпширских холмов и старалась рассмотреть их плавные скругления, осмыслить их красоту. Чувствовала она себя взвинченной, несчастной, одинокой. Поначалу ей казалось, что эту последнюю услугу она окажет Крису с холодным безличием, а потом прервет всяческие с ним отношения. Она не приняла в расчет собственную уязвимость.

Кортеж двигался по двухполосной дороге, которая перешла в однополосный проселок. На обочине ржавела брошенная скотовозка.

О том, как она необходима Крису, Тесса поняла из первой же эсэмэски: «Понимаю, что прошу слишком много. Не уверен, что сумею до тебя донести, как много для меня будет значить твоя помощь в этот момент».

Сильнее всего Тессу поразило использование слова «много» в двух последовательных предложениях. В обычном случае Крис никогда бы так не поступил, слишком он чванился своим стилем. А здесь — никакой отделки, содранная кожа.

Крис сбросил скорость у корявого вяза — узкая дорожка здесь разветвлялась, налево уходил проселок: две полоски гравия и проросшая посередине трава. Гравий громко скрипел под колесами, они двигались под сочными ветками и моросящим дождем, от которого на дороге уже скапливались лужи. Через несколько минут между деревьями замаячил дом. Небольшой, темный, каменный — из кирпича и, похоже, гранита, и хотя сверху над крышей торчал фронтон, дом все равно напоминал безликий куб, впихнутый в середину небольшой полянки; сзади угадывался деревянный сарай. В первый миг Тесса невольно сравнила этот дом со склепом. Остановилась на гравиевой дорожке, содрогнулась. Другие сгрудились рядом.

Чтобы не перепачкать каблуки туфель с открытой пяткой, Тесса припарковалась как можно ближе к входной звери. Остальные тоже поставили машины и двинулись внутрь. Крис стоял рядом с «фиатом», будто и не замечая дождя, под очками у него собирались капли. Тесса опустила окно.

— Внутри чай и бутерброды, — сообщил он худощавому сурового вида старичку, ковылявшему к дому. — Внутри чай и бутерброды, — уведомил он двух пожилых дам.

Он повторял это как молитву. Все пожимали ему руку, одна дама обняла. Стояли все в грязи. Тесса сидела в машине, слушая ритмичное шорканье дворников, успела взглянуть на туман, который клубился у леса, на закраине поляны. — Внутри чай и бутерброды, — обратился Крис к коренастому молодому человеку с тощей бородкой.

Тесса подняла стекло и вышла.

Поскольку в квартиру к себе Тесса попасть так и не смогла, оделась она на похороны точно так же, как и до того на доклад: черные брюки, белая блузка, блейзер в елочку, черные туфли. Сверху накинула плащ, прозрачный, его она обнаружила у Криса в шкафу, возможно, ему он и принадлежал. Ей странно было подходить к Крису в прежней одежде: оглядываясь на доклад, она чувствовала себя его палачом. Да еще и в защитном полиэтилене, чтобы не забрызгаться кровью. Она шлепала к нему по грязи, гадая, произнесет ли он тот же машинальный рефрен. Ее посетили сожаления, что она даже не утешила его объятием тогда, на кухне. То есть теперь на ней висит долг.

Между ними заскрипел полиэтилен. Странная профилактика, недостаточный барьер, чтобы удержать горе Криса. В нее просочилась его безысходность.

— Сочувствую от всей души, — произнесла она совершенно искренне. Впила весь сумбур его ощущений. Руки чувствовали мокрую ткань его блейзера, тепло его спины.

— Я думал, что справлюсь, но не справляюсь, — произнес он сухо. Закурил, предложил Тессе сигарету.

Ей хотелось пойти внутрь, где нет воды, — туфли уже промокли насквозь. Сигарету она, однако, приняла.

Гадала, подлинное у него горе или нет. Чувствовала его, будто собственное. Чувствовал ли он хоть что-то? Может, просто пытался ее завлечь. Ее заинтриговал этот тезис: что он чувствует, чувствует ли вообще? Крис громко шмыгнул носом. Дождевые капли не отличишь от слез.

— Все будет хорошо, — сказала она. А потом соврала: — Время лечит.

Несколько секунд они стояли и курили. Ей казалось, что Оксфорд сейчас бесконечно далеко.

— Хочешь познакомиться с овцами? — спросил Крис.

Тесса подумала, что он так сардонически называет тех, кто уже зашел в дом.

— Ну, пожалуй, пора, — ответила она.

Вместо того чтобы шагнуть внутрь, он отправился за угол дома.

— Ты куда? — спросила Тесса.

Крис обернулся:

— Знакомить тебя с овцами.

А, овцы в буквальном смысле, подумала она. Блин. Она по-шагала за ним, уже не чураясь непролазной грязи.

— Убегаешь от гостей? — спросила она.

— Это близкие друзья моей покойной матери, — ответил он, над плечом у него вырос клуб дыма. — Но да, я совершенно не прочь от них убежать.

Он открыл калитку, провел Тессу на задний двор. Над двором нависал сарай — внутри сгустились тени, в них что-то шуршало, пахло животными и навозом. Запахи эти странным образом смешивались с цветочным благоуханием. Белые, желтые, багряные, фиолетовые. Цветы, целое море цветов — от фасада дома их совсем не видно. Под брезентовым навесом стояло несколько мешков с удобрением и кормом. К стене кто-то прислонил грабли.

— А цветы они не едят? — спросила Тесса.

— Нет, если мама им не велит, — ответил Крис, запуская руку под брезент, погружая ее в открытый мешок. — Пригоршню подставишь?

Тесса сложила ладони, он наполнил