Елизавета I - Маргарет Джордж

Медленная музыка прекратилась, и музыканты заиграли куранту, зажигательный танец в быстром темпе. Клянусь всеми богами, этим вечером я буду танцевать! Никаких больше разговоров!

Где же Эссекс? Сегодня он со мной еще не разговаривал. Во время представления я видела его в первом ряду, сейчас же он стоял в темном углу, спиной ко всем, однако его невозможно было спутать ни с кем другим благодаря позе, превращавшей его высокую стройную фигуру в плавную волну. Его короткий плащ провокационно ниспадал с выставленного вперед бедра.

Он был полностью поглощен разговором с двумя моими фрейлинами, двумя Элизабет – Саутвелл и Вернон. Одна была высокая и белокурая, вторая маленькая, темно-рыжая и порывистая. Мне вдруг подумалось, что эти две как нельзя лучше подошли бы на роли в сегодняшней пьесе: Саутвелл была вылитая рослая и статная Елена, а Вернон – пылкая Гермия, которая, как ее описывали в пьесе, «была и в школе сущей ведьмой».

– Теперь Елизавет будет три, – произнесла я, напугав Эссекса, который не видел, как я подошла.

Он стремительно обернулся.

– Елизавета одна навек, единственная и неповторимая, – проговорил он, опускаясь на колено и целуя мне руку.

– Нет, вы своими словами оскорбляете этих прекрасных дам, юных и прелестных Елизавет, – возразила я, кивая на фрейлин.

Обе тут же поклонились, но я успела прочесть их мысли по глазам: Саутвелл попыталась отвести их, в то время как взгляд Вернон был прямым и дерзким, подобно аромату духов, который от нее исходил. Ее большие глаза, которые человек недобрый мог бы назвать выпученными, выдавали любовное томление, намекая на запретные удовольствия.

– Вы позволите мне украсть вашего кавалера? – спросила я фрейлин. – Я хотела бы потанцевать с лордом Эссексом.

Его лицо залил румянец удовольствия, – во всяком случае, я предпочитала видеть это именно так. Он предложил мне руку, и мы вместе вышли в центр зала. Все расступились, образовав широкий круг.

Куранта была громкая и ритмичная. Я не танцевала ее довольно давно, но сегодня мне страстно захотелось. Быть может, представление пробудило во мне голод, который, как я считала, остался далеко в прошлом? Счастливые любовники, бродящие по озаренному луной лесу в поисках возлюбленных, заставили меня острее почувствовать собственное одиночество. Их слова эхом звучали в ушах: «Проворней тени, мимолетней сна, короче молнии во мраке черном»… «Так быстро исчезает все, что ярко». Нужно хватать то, что болтается у тебя под носом, пока оно не упорхнуло.

Эссекс, мой мальчик, теперь уже мужчина. Мальчик, ставший мужчиной, не успела я оглянуться. Проворней сна, это уж точно. Я сама, когда-то такая же юная девушка, как Саутвелл или Вернон, теперь же «увядшая на девственном стебле», как говорилось в пьесе? Нет! Я была девственницей, но я не увяла. Пока не увяла. Я заглянула ему в глаза, ища в них признание, что я все еще женщина, а не царственная монахиня. И я увидела в них это уверение – во взгляде, полном такого голода, что он никак не мог быть притворным.

Я кружилась, я смотрела на мерцающие светильники, изображавшие звезды, я купалась в его обожании и в мысли о том, что по-прежнему способна разжечь в мужчине неодолимую страсть.

Танцы продолжались до тех пор, пока музыканты не выбились из сил, а небо за окнами не начало светлеть. Я была полна решимости не выказывать усталости, и впрямь я не чувствовала ни намека на нее, ибо возбуждение подпитывало мои силы. Мы ускользнули в королевские апартаменты, и я провела его сквозь анфиладу комнат, из большого зала для аудиенций в присутственный зал, из присутственного зала во внутренние покои, а оттуда наконец в святая святых – мою опочивальню, туда, где находились моя кровать, мое бюро и мой личный обеденный стол. Шаги наши замедлились. Он наклонился, чтобы поцеловать меня, как это происходило во снах, которые я помнила лишь смутно. Но, как и в этих снах, я отстранилась, пока он не обнаружил под маской фальшивой юности мою настоящую плоть. Я не хотела, чтобы кто-то раскрыл мою тайну. Пускай все так и остается лунным светом и иллюзией, как в пьесе, – фантазиями и эльфами.

Так было всегда, так должно оставаться и впредь. Я навсегда Глориана, королева эльфов, царственная жрица.

32. Летиция

Январь 1595 года

Двенадцатая ночь – а я вынуждена проводить ее, уныло перебирая свою переписку, хотя традиционный пирог все-таки съела, во всяком случае кусочек. Фасолинка, символ удачи, мне не попалась. Оставалось только надеяться, что это не было предвестием того, что готовил мне наступивший год.

Двенадцатая ночь, и вскоре мой сын должен был возвратиться из Хэмптон-корта, где он в самом буквальном смысле вытанцовывал вокруг королевы. Я надеялась, что ему удалось добиться какого-то успеха. Я знала, что они с Саутгемптоном ехали туда в приподнятом настроении.

После его отъезда я осталась в одиночестве бродить по Эссекс-хаусу. Кристофер отправился инспектировать судостроительные верфи по просьбе его командира, адмирала Говарда, который тоже прохлаждался в Хэмптон-корте. Проводив его, я, откровенно говоря, вздохнула с облегчением. В последнее время мы находили общество друг друга куда менее волнующим, чем прежде.

Быть может, в супружестве всегда так? Почему, ну почему, будучи замужем за Робертом Дадли, я так рвалась к Кристоферу, а теперь стала совершенно к нему безразлична? То же самое было и с Дадли – будучи замужем за Уолтером Деверё, я, сгорая от страсти, прыгнула в постель к Дадли. Вся эта страсть остыла быстрее, чем вынутый из печи пирог. Быть может, дело в скучной повседневности семейной жизни? Или в том, что одни и те же руки, горло, губы, бедра со временем приедаются, как пирог, который слишком долго стоит на столе? Я не знала ответа на этот вопрос, но меня тревожило, что в последнее время отсутствие Кристофера я предпочитала его присутствию.

И еще… Неужто все это произошло наяву? Неужто я в самом деле оказалась в постели с Саутгемптоном, другом моего родного сына? Несколько дней после этого я делала вид, что ничего такого не было, вернее, отказывалась об этом думать. И дело не в разнице в возрасте – в конце концов, Кристофер на шестнадцать лет меня моложе, – а в том, что это товарищ моего сына. А вдруг Саутгемптон ему расскажет?

Нет, этому необходимо положить конец. Это не должно больше повториться… ну, за исключением уже назначенной встречи. Саутгемптон сейчас в Хэмптон-корте, и я не могу написать ему, чтобы ее отменить, – тем самым я привлеку к себе