Покорившие судьбу - Валери Кинг

Осознав наконец, что ей больно, расслышав ее рыдания, он не сумел, да и не очень старался ее утешить. Ведь он был уверен, что она сама его хотела. Да, она хотела его. И разве она не наслаждалась его ласками и поцелуями?

Нет, он решительно не понимал ее. Правда, он ездил к ней и пытался как-то уладить их отношения. Несколько раз он, в присутствии посторонних, обвинял ее в том, что она его избегает. Когда она попросила его разорвать помолвку и освободить ее от данного слова, он наотрез отказался. Разве он мог ее отпустить, любя ее до безумия?

Через три недели она бежала с его братом.

А еще через три месяца, когда он встретился с нею и потребовал объяснить, что случилось и почему она отвергла его, из ее глаз хлынули слезы.

– Я ждала от тебя любви и доброты, – сказала она. – Но ты зажал мне рот и не убирал руки, покуда не закончил свое дело, хотя я кусала тебя изо всех сил. Раньше я не знала тебя… и только в тот день узнала по-настоящему.

– Ты ошибаешься! – воскликнул он и попытался обнять ее, но она его оттолкнула.

– Осторожнее! Я жду ребенка…

Эти голоса из прошлого жгли и терзали душу сэра Перрана. Он больше не желал их слышать. Взгляд его рассеянно скользнул по едва заметным шрамам на внутренней стороне пальцев. Он не помнил ни того, как он зажимал ей рот, ни крови, ни боли – помнил только, что ему потом три недели пришлось ходить с забинтованной рукой.

Джулия сидела у его ног, с надеждой ожидая ответа. Но что он мог ей сказать? Что он и так относится к ней с должным вниманием и добротой – когда они оба знали, что это не так?

И он сказал, чтобы она ушла.

К его удивлению, она не стала возражать или требовать от него ответа. Когда дверь за нею закрылась, он откинул голову на подголовник кресла и прикрыл глаза. Он попытался представить себя мужем Джулии, но не таким, каким был сейчас, а настоящим. Сейчас он хотел от нее лишь одного – подчинить ее своей воле; плотские желания не нарушали разменного течения его жизни. Этого, разумеется, он не мог ей объяснить, ибо такие вещи недоступны женскому пониманию.

Однако женитьба, благодаря которой он обрел все, о чем мечтал, – Джулию, Хатерлейский парк и карьер, – почему-то не принесла ему желанного удовлетворения.

Поначалу он несказанно радовался своей победе. В соответствии с брачным контрактом он становился владельцем карьера и имения Хатерлейский парк – разумеется, после уплаты всех долгов Делабоула. Правда, у покойного оказалось не менее сорока кредиторов, но – вспомнив об этом, сэр Перран усмехнулся – в сравнении с его собственным состоянием такие пустяки не имели решающего значения. И в этом тоже заключалась усмешка судьбы: по сути дела, Делабоул застрелился из-за суммы, которая для него, сэра Перрана, была пустячной.

Но к тому времени, когда он окончательно подчинил себе Джулию и сестер, радость его мало-помалу сменилась спокойным довольством, а потом и довольство ушло, и осталась лишь непонятная досада. Странно, думал он, ведь он отомстил за отца и деда, замкнул круг, который начался для него с тяжкого удара судьбы, – и ему следовало бы чувствовать себя удовлетворенным.

Однако на деле все оказалось не так. Острее всего он ощущал сейчас свое одиночество.

И вот Джулия предлагает ему себя – по всей видимости, искренне. Интересно только, чего она захочет взамен?

Доброты, сказала она? Что ж, он может выказать к ней доброту.

Надежности? Сколько угодно.

Заботы о сестрах? И это не составит труда. Но, получив все это, не потребует ли она от него чего-то большего – вот вопрос.

Так, сидя у камина, он несколько часов кряду размышлял над словами Джулии.

Сможет ли он любить ее? Сможет ли быть ее мужем по-настоящему? И сколь искренне ответит она на его чувство? Мысли о Софии и о давно ушедшей нежности странным образом переплетались в его сознании с мыслями о Джулии.

Когда бронзовые часы на камине пробили полночь, он наконец все решил. Он попробует.

Да, он попробует, а там будет видно.

Следующие несколько недель оказались для Джулии весьма утешительными. Хотя сэр Перран ни разу не возвращался к прерванному разговору, все же по его поведению было ясно, что он готов начать все сначала. Разумеется, она не собиралась требовать от него никаких обещаний, тем более что он явно не склонен был их давать. Судя по всему, и тот первый разговор оказался для него немалым испытанием.

Однако с того дня он стал обращаться с нею иначе, словно видел в ней уже не пешку, которую можно передвигать по доске по собственному разумению, но женщину, наделенную сердцем и умом. Беседы их тоже протекали теперь не так, как прежде. Она рассказывала ему о своей любви к Хатерлею и о том, как все было при жизни ее матери – сколько у них собиралось гостей со всей округи и как во всех комнатах круглый год были зеленые ветви и свежие цветы. Поэтому, добавляла она, его внимание к самым, казалось бы, незначительным хозяйственным мелочам так дорого ей. Он улыбался ей в ответ и говорил, что хочет заняться восстановлением хатерлейских конюшен. «Надо немедленно сообщить Каролине! – восклицала Джулия. – От такой новости она тотчас воспарит до небес!» – и сэр Перран снова не мог удержаться от улыбки.

Он смягчился и в отношении младших сестер, и они тоже стали смотреть на него гораздо уважительнее. Словом, к концу февраля, когда на дворе начал таять снег, в самом Хатерлее тоже заметно потеплело. Молодым людям теперь чаще позволялось навещать прекрасных сестер Вердель, и тогда восхитительный голос Каролины, которая пела под аккомпанемент фортепиано, разносился по всему дому.

Однако сэр Перран по-прежнему не прикасался к Джулии и никогда не целовал ее, а она не знала, как приступить к обсуждению столь деликатного вопроса. При одной мысли об этом ее щеки вспыхивали ярким румянцем.

Она всегда мечтала иметь детей, и чем больше, тем лучше. В ее представлении только дети могли сделать жизнь женщины поистине полной – дети или страстная любовь. Пусть ее любовь уже потеряна для нее, думала она, все равно она сможет стать счастливой, если сэр Перран и впредь будет относиться к ней и ее сестрам с той же теплотой.

Когда в его поведении проскальзывали нотки прежней властности, она прощала его, тем более что теперь он иногда даже извинялся за излишнюю резкость. Что же касается лондонского сезона, то этот вопрос, конечно, очень беспокоил ее, но она не решалась пока о нем заговаривать: ведь муж мог подумать, что и тогда, в январе, ее единственной целью было склонить его к перемене решения. Зато разговоры сестер между собой без конца возвращались к Лондону и весенним планам: все надеялись, что баронет сменит гнев на милость.