Покорившие судьбу - Валери Кинг

Как странно, думала Джулия. Где согбенные плечи, к которым она привыкла за много лет? Где хромота? Непостижимо!..

В эту минуту сэр Перран вздрогнул, отвел от нее взгляд, и весь его облик моментально переменился. Плечи снова по-стариковски опустились. Он с видимым усилием полусогнул правую ногу в колене и, прижав ладонь к бедру и прихрамывая, удалился. Когда он наступал на больную ногу, лицо его страдальчески морщилось.

Джулия растерянно глядела ему вслед. То он хромает, то, забыв про годы и болезни, бросается на племянника?! Что все это значит и за которым из двух явившихся ей образов мужа скрывается настоящий сэр Перран?

18

Месяц спустя, глядя, как ее супруг, прихрамывая, вошел в ее комнату, Джулия вдруг осознала, что после Рождества ее отношение к нему коренным образом переменилось.

Она сидела перед камином в одном из двух глубоких кресел, обтянутых голубым узорным шелком. Сухо пожелав ей доброго вечера, баронет опустился на соседнее кресло и положил на колени небольшой деревянный футляр для бумаг. Джулия приветствовала его в обычной сдержанной манере и снова вернулась к вышиванию, которое для удобства было разложено перед нею на подушке. Работа еще была не закончена, но вышитый павлин уже радовал глаз изяществом линий и яркостью красок.

Возможно, самое главное, что она сумела разглядеть за это время в своем супруге, было его умение проникать в самую суть людей и вещей. Именно это качество, вероятно, и помогло ему в свое время вернуть и приумножить фамильное богатство. Его способность по одному взгляду на человека безошибочно определить, о чем он думает и какие чувства владеют им в данную минуту, вызывала ее искреннее восхищение.

Постепенно Джулия научилась как бы видеть мир его глазами, и этот мир, в котором он жил и дышал, оказался совсем не таким, к какому она привыкла. Так, если она, взглянув на дерево, назвала бы его зеленым, то он скорее всего сказал бы, что листва у дерева темно-зеленая, с золотистыми крапинками на зубчиках и более светлой, матовой изнанкой, а клейкие молодые листочки бледно-зеленые, почти прозрачные.

Джулия пыталась думать, как он, и смотреть на людей, как он, и, кажется, в последнее время ей это стало удаваться. Более того, в ходе этих упражнений она начала мало-помалу избавляться от одного своего старого, еще детского представления, от которого, пожалуй, стоило избавиться: что жизнь можно разделить на кусочки и каждый из них вложить в отдельную аккуратную коробочку. Возможно, такой подход и годился бы для разучивания какой-нибудь музыкальной пьески или для того, чтобы лучше спланировать перестановку в комнате в преддверии лета или зимы, но к людям – и, в первую очередь, к самому сэру Перрану – он никак не подходил.

Да, за время замужества ей уже пришлось отказаться от многих привычных с детства коробочек, ибо баронет совершенно не соответствовал ее представлениям о жизни и, в частности, о супружестве. Прежде всего он не требовал от нее плотской любви. Зная, какими глазами мужчины смотрят на женское тело, она, естественно, полагала, что и интерес сэра Перрана к ней носит плотский характер. Однако это, по всей видимости, было не так. Он даже ни разу не поцеловал ее в губы.

Джулия решила во что бы то ни стало разрешить эту загадку. Желая понять причины такого отношения сэра Перрана, она начала присматриваться к нему гораздо внимательнее, чем раньше. В конце концов она убедилась в том, что он вообще никогда не смотрит на женщин – даже на полногрудую старшую горничную, в присутствии которой все лакеи начинали как по команде спотыкаться.

Лишь однажды он надолго задержал взгляд на декольте Джулии, и она, заинтригованная столь явным интересом, украдкой наблюдала за ним. В лице его, однако, ничего не изменилось, неожиданного прилива крови к щекам, или к ушам, или к шее, какое ей приходилось видеть прежде у других мужчин, тоже не последовало; он не ерзал на стуле и вообще не проявлял никаких признаков беспокойства. Когда, задумчиво почесав щеку, он вернулся к своей книге и перевернул страницу, она опустила глаза и обнаружила, что к белоснежному лифу ее платья пристала нитка ярко-красного вышивального шелка.

Этот эпизод очень ее позабавил.

Что ж, возможно, он предпочитает мужчин, подумала Джулия и продолжила свои наблюдения. Через некоторое время, не заметив за супругом никакого интереса и к представителям сильного пола, она вернулась к своему первоначальному выводу: видимо, и впрямь его единственное удовольствие состояло в том, чтобы позволять, воспрещать и таким образом властвовать над ближними.

Наконец, она подвергла его еще одному испытанию. По ее просьбе Габриела вооружилась ножницами и переделала несколько платьев, сильно углубив в них вырез. Сэр Перран тотчас заметил перемены, однако и тут не проявил ожидаемого интереса. Вместо этого он сначала посмеялся над Джулией, потом обвинил ее в нескромности, сказал, что даже старик Григсон во время обеда не мог оторвать взгляда от ее выставленных напоказ прелестей, и предупредил, что если она немедленно не сделает что-нибудь со своими неприличными платьями, ей придется сидеть в одиночестве в своей комнате.

Изучив его достаточно хорошо, Джулия не сомневалась, что в случае неповиновения так оно и будет. Габриела, которая к этому времени была уже осведомлена о полном равнодушии своего хозяина к супружеским обязанностям, презрительно фыркнула и села латать «неприличные» платья при помощи кружевных рюшей.

Так Джулия убедилась, что, вопреки ее представлениям, не все мужчины склонны к похотливости.

Но что, в таком случае, ей делать дальше? В девичестве она мечтала, что ее супружеская жизнь будет наполнена любовью и теплом, на деле же все сводилось к бессчетным указаниям: муж указывал ей, в какое время вставать и ложиться в постель, как одеваться, как говорить и какие пьесы играть на фортепиано. В итоге она больше чувствовала себя капризным ребенком, чем женой. Даже привычные обязанности по ведению хозяйства были теперь отобраны у нее: не посоветовавшись с ней, сэр Перран нанял новую домоправительницу, которая должна была отчитываться не перед хозяйкой, а перед ним самим.

Продолжая с видом образцового усердия – дабы супруг не заподозрил в ней посторонних мыслей – работать иглой, Джулия думала о том, как сильно она сама переменилась за короткое время после Рождества. Еще в ноябре она так терзалась собственным несчастьем, что, помнится, совсем потеряла аппетит и вздрагивала при каждом неожиданном звуке.

Теперь она уже не позволяла себе так распускаться. Она наблюдала и ждала. Как-нибудь она найдет способ наладить отношения с мужем, понять его, завоевать его доверие.