Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

видел ее почти каждый день в течение трех месяцев….. Я видел мою Жюли в мадам д'Юдето, и вскоре я уже не видел ничего, кроме мадам д'Юдето [в Жюли], но со всеми теми совершенствами, которыми я украшал кумира моего сердца».24

На какое-то время он настолько отдался «моему бреду», что перестал работать над романом; вместо этого он писал любовные письма, которые она должна была найти в нишах деревьев Эобонны. Он сообщал ей, что влюблен, но не говорил, в кого именно; она, конечно, знала. Она упрекала его, утверждала, что душой и телом принадлежит Сен-Ламберу, но позволяла ему продолжать визиты и пылкие ухаживания; в конце концов, женщина существует только тогда, когда ее любят, и вдвойне, когда любят двое. «Она не отказывала мне ни в чем, что могла бы дать самая нежная дружба; но она не дала мне ничего, что сделало бы ее неверной». Он рассказывает об их «долгих и частых беседах… в течение четырех месяцев, которые мы провели вместе, в близости, почти не имеющей примера между двумя друзьями разного пола, сдерживающими себя в рамках, которые мы никогда не превышали».25 В его рассказе об этой связи мы видим романтическое движение в полном разгаре: ничто в его романе не могло соперничать с этими экстазами:

Мы оба были опьянены страстью — она к своему любовнику, я к ней; наши вздохи и восхитительные слезы смешивались вместе…В этом восхитительном опьянении она ни на минуту не забывала о себе, и я торжественно заявляю, что если когда-либо, ведомый своими чувствами, я пытался сделать ее неверной, то никогда не желал добиться успеха… Долг самоотречения возвысил мой разум. Я мог бы совершить преступление; оно сто раз совершалось в моем сердце; но обесчестить мою Софи! Ах, разве такое возможно? Нет! Я сто раз говорил ей, что это не так. Я любил ее слишком хорошо, чтобы обладать ею…Таково было единственное наслаждение человека с самой горючей конституцией, но в то же время, пожалуй, одного из самых робких смертных, которых когда-либо создавала природа».26

Мадам д'Эпинэ заметила, что ее «медведь» теперь редко заходит к ней, а вскоре она узнала о его поездках к невестке. Она была уязвлена. «Тяжело, в конце концов, — писала она Гримму в июне, — что философ должен сбежать от вас в тот момент, когда вы меньше всего этого ожидаете».27 Однажды в Эобонне Руссо застал «Софи» в слезах. Сен-Ламберу сообщили о ее флирте, причем (как она выразилась в разговоре с Жан-Жаком) «плохо сообщили. Он поступает со мной справедливо, но он раздосадован. Я очень боюсь, что ваше безрассудство будет стоить мне покоя до конца моих дней».28 Они сошлись на том, что, должно быть, именно мадам д'Эпинэ открыла секрет Сен-Ламберу, поскольку «мы оба знали, что она с ним переписывалась». Или же она могла открыть его Гримму, который иногда виделся с Сен-Ламбером в Вестфалии. Если принять рассказ Руссо, госпожа д'Эпинэ пыталась выведать у Терезы письма, которые он получал от госпожи д'Удето. В диком письме к своей хозяйке он обвинил ее в предательстве:

Двое влюбленных [Софи и Сен-Ламбер], тесно связанные между собой и достойные любви друг друга, дороги мне….. Я предполагаю, что были предприняты попытки разлучить их, и что меня использовали, чтобы внушить одному из них ревность. Выбор был неразумным, но он оказался удобным для целей злого умысла; и в этом злом умысле я подозреваю именно вас…Таким образом, женщина, которую я больше всего уважаю…была бы обременена позором разделения своего сердца и своей личности между двумя любовниками, а я — тем, что был одним из этих несчастных. Если бы я знал, что хоть на одно мгновение в вашей жизни вы думали так о ней или о себе, я бы ненавидел вас до последнего часа». Но я обвиняю вас именно в том, что вы это сказали, а не в том, что вы это подумали.

Знаете ли вы, каким образом я искуплю свои недостатки за то короткое время, что мне предстоит провести рядом с вами? Тем, что никто, кроме меня, не сделает: я свободно расскажу вам, что думает о вас мир, и какие прорехи в вашей репутации вы должны исправить.29

Мадам д'Эпинэ, виновная или нет (мы не знаем), была огорчена жестокостью этих обвинений. Она сообщила о них своему далекому любовнику Гримму. Тот ответил, что предостерегал ее от «дьявольских разборок», в которые она может быть вовлечена, пустив в Эрмитаж угрюмого и неисчислимого Руссо.30 Она пригласила Жан-Жака в Ла Шевретт; она встретила его объятиями и слезами; он отвечал слезами на слезы; она не дала ему никаких объяснений, о которых мы знаем; он обедал с ней, ночевал в ее доме и уехал на следующее утро с выражениями дружбы.

Дидро усложнил ситуацию. Он посоветовал Руссо написать Сен-Ламберу письмо, в котором признался бы в своей нежности к Софи, но заверил бы его в ее верности. Руссо (по словам Дидро) обещал это сделать. Но мадам д'Удето умоляла его не писать и дать ей возможность самой выпутаться из затруднений, в которые ее поставили его увлечение и ее измена. Когда Сен-Ламбер вернулся с фронта, Дидро заговорил с ним об этой истории, полагая, что Руссо в ней признался. Руссо упрекнул Дидро в том, что тот его предал; Дидро упрекнул Руссо в том, что тот его обманул. Только Сен-Ламбер вел себя философски. Он пришел с Софи в Эрмитаж; он «пригласил себя на ужин со мной… обращался со мной строго, но дружелюбно» и не подверг худшему наказанию, чем спать и храпеть, пока Жан-Жак читал вслух свое длинное письмо Вольтеру. Мадам д'Удето, однако, препятствовала дальнейшим встречам с Руссо. По ее просьбе он вернул письма, которые она ему написала, но когда он попросил вернуть те, что написал ей, она сказала, что сожгла их. «В этом, — рассказывает он, — я осмелился усомниться… и сомневаюсь до сих пор. Ни одно из моих писем к ней не было брошено в огонь. Письма Элоизы [к Абе-лару] были найдены горячими; боже мой! Что бы сказали о них?»31 Уязвленный и пристыженный, он удалился в свой воображаемый мир; он возобновил написание «Новой Элоизы» и выплеснул в нее страсти своих писем к мадам д'Удето.

Когда Гримм вернулся с войны (сентябрь 1757 года), его ждали