Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

привычной откровенностью и невинностью». Он отрекся почти от всех своих произведений, кроме «Анриады» и поэмы о битве при Фонтенуа. «Нужно смело показывать правду потомкам, а современникам — с осторожностью. Очень трудно совместить эти две обязанности».102

Само собой разумеется, что он был тщеславен: тщеславие — стимул развития и секрет авторства. Обычно Вольтер держал свое тщеславие под контролем; он часто пересматривал свои сочинения в соответствии с предложениями и критикой, высказанными в хорошем духе. Он щедро хвалил авторов, которые не соперничали с ним — Мармонтеля, Лахарпа, Бомарше. Но он мог по-детски ревновать к конкурентам, как в его лукаво-критической «Элоге Кребийона»; Дидро считал, что у него «обида на каждый пьедестал».103 Его ревность привела его к язвительным оскорблениям Руссо: он называл его «мальчиком часовщика», «Иудой, предавшим философию», «бешеным псом, который всех кусает», «безумцем, родившимся от случайного спаривания собаки Диогена с собакой Эрасистрата».104 Он считал, что первая половина «Жюли, или Новой Элоизы» была написана в борделе, а вторая — в сумасшедшем доме. Он предсказал, что «Эмиль» будет забыт через месяц.105 Он чувствовал, что Руссо отвернулся от той французской цивилизации, которая, при всех ее грехах и преступлениях, была дорога Вольтеру как вино истории.

Будучи нервами и костями с небольшим количеством плоти, Вольтер был еще более чувствительным, чем Руссо. И как мы должны чувствовать наши боли острее, чем наши удовольствия, так и он принимал похвалу в штыки, но был «доведен до отчаяния» неблагоприятной критикой.106 Он редко был достаточно мудр, чтобы сдерживать свое перо; он отвечал каждому оппоненту, каким бы незначительным он ни был. Хьюм описывал его как человека, «который никогда не прощает [?] и никогда не считает врага ниже своего достоинства».107 С такими упорными противниками, как Десфонтен и Фрерон, он боролся без ограничений и перемирий; он использовал все приемы сатиры, насмешки и язвительности, даже хитроумное искажение истины.108 Его ярость шокировала старых друзей и нажила новых врагов. «Я умею ненавидеть, — говорил он, — потому что умею любить».109 «По моим звездам [я] немного склонен к злобе»;110 Поэтому он с успехом подвигнул всех своих соратников на то, чтобы разгромить кандидатуру де Бросса в Академии (1770). Он подвел итог, используя смесь д'Артаньяна и Рабле:

Что касается моего ничтожества, то я до последнего момента веду войну с янсенистами, молинистами, фреронцами, помпиньянами справа и слева, с проповедниками и Жан-Жаком Руссо. Я получаю сто ударов и отдаю двести, и я смеюсь…Да будет славен Бог! Я смотрю на весь мир как на фарс, который иногда становится трагедией. Все одинаково в конце дня, и все одинаково в конце дней».111

В своем антисемитизме он обратил на целый народ негодование, вызванное его встречами с несколькими людьми. С точки зрения этих воспоминаний Вольтер интерпретировал историю евреев, скрупулезно отмечая их недостатки и редко давая им повод для сомнений. Он не мог простить евреям того, что они породили христианство. «Когда я вижу, как христиане проклинают евреев, мне кажется, что я вижу, как дети бьют своих отцов».112 В Ветхом Завете он не видел ничего, кроме записей об убийствах, разврате и массовых убийствах. Книга Притчей казалась ему «собранием тривиальных, подлых, бессвязных изречений, без вкуса, без отбора и без замысла», а Песнь Песней — «неумелой рапсодией».113 Однако он хвалил иудеев за их древнее неверие в бессмертие, за воздержание от прозелитизма и за относительную терпимость; саддукеи отрицали существование ангелов, но не подвергались преследованиям за ересь.

Перевешивали ли его достоинства пороки? Да, и даже если не ставить на чашу весов его интеллектуальные и моральные качества. Против его скупости мы должны поставить его щедрость, против его любви к деньгам — его радостное принятие потерь и готовность поделиться своими приобретениями. Послушайте Коллини, который, будучи его секретарем в течение многих лет, должен был знать его недостатки:

Нет ничего более беспочвенного, чем обвинения в скупости, выдвинутые против него… Скупости никогда не было места в его доме. Я никогда не знал человека, которого его домочадцы могли бы легче ограбить. Он был скуп только на свое время…В отношении денег он придерживался тех же принципов, что и в отношении времени: нужно, говорил он, экономить, чтобы быть либеральным».114

Из его писем можно узнать о многих подарках, которые он раздавал, обычно не называя своего имени, и не только друзьям и знакомым, но даже людям, которых он никогда не видел.115 Он позволял книготорговцам оставлять себе прибыль от его книг. Мы видели, как он помогал мадемуазель Корнель; мы увидим, как он помогал мадемуазель Варикур. Мы видели, как он помогал Вовенаргу и Мармонтелю; то же самое он сделал с Лахарпом, который потерпел неудачу как драматург, прежде чем превратился в самого влиятельного критика Франции; Вольтер попросил, чтобы половина его собственной правительственной пенсии в две тысячи франков была отдана Лахарпу, не сообщая ему, кто является дарителем.116 «Всем известно, — писал Мармонтель, — с какой добротой он принимал всех молодых людей, проявлявших хоть какой-то поэтический талант».117

Если Вольтер, сознавая свой малый рост, не обладал особой физической храбростью (позволив выпороть себя капитану Борегару в 1722 году118), то он обладал поразительной моральной смелостью (нападая на самый могущественный институт в истории, Римскую католическую церковь). Если в спорах он был ожесточен, то быстро прощал оппонентов, искавших примирения; «его ярость исчезала с первым же обращением».119 Он осыпал лаской всех, кто просил его об этом, и был предан своим друзьям. Когда после двадцати четырех лет совместной жизни он расстался с Ваньером, «он плакал как ребенок».120 Что касается его сексуальной морали, то она была выше уровня его отношений с мадам дю Шатле и ниже уровня отношений с его племянницей. Он был терпим к сексуальным нарушениям, но в ярости восставал против несправедливости, фанатизма, преследований, лицемерия и жестокости уголовного закона. Он определял нравственность как «делание добра человечеству»; в остальном он смеялся над запретами и наслаждался вином, женщинами и песнями в философской умеренности. В небольшом рассказе под названием «Бабабек» он с характерной резкостью осуждает аскетизм. Омни спрашивает брамина, есть ли шанс, что он в конце концов достигнет девятнадцатого неба.

«Это зависит, — ответил брамин, — от того, какой образ жизни вы ведете».

«Я стараюсь быть хорошим гражданином, хорошим мужем, хорошим отцом, хорошим другом. Я иногда даю деньги