Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

«Но, — спросил брамин, — не втыкаешь ли ты иногда себе в спину гвозди?»

«Никогда, преподобный отец».

«Мне жаль, — ответил брамин, — но ты, конечно, никогда не достигнешь девятнадцатого неба».121

Венцом и искупительной добродетелью Вольтера была его человечность. Своими кампаниями в защиту Каласа и Сирвена он всколыхнул совесть Европы. Он осуждал войну как «великую иллюзию»: «Нация-победительница никогда не наживается на трофеях побежденных; она платит за все; она страдает столько же, когда ее армии добиваются успеха, сколько и когда они терпят поражение»;122 Кто бы ни победил, человечество проиграет. Он обратился к людям с разными потребностями и состояниями с просьбой помнить, что они братья; и эта просьба была с благодарностью услышана в глубинах Африки.123 Он также не был подвержен обвинению Руссо в том, что те, кто проповедует любовь к человечеству, распространяют свою любовь так широко, что у них мало что остается для ближнего; все, кто знал его, помнили его доброту и вежливость по отношению к самым низким людям, окружавшим его. Он уважал любое эго, зная его чувствительность, исходя из знания своего собственного.124 Его гостеприимство выдержало чрезмерное обращение к нему. «Как я была тронута, — писала мадам де Граффиньи, — обнаружив, что вы всегда так же прекрасно добры, как и велики, и видя, как вы делаете вокруг себя добро, которое вы хотели бы сделать всему человечеству».125 Он мог быть вспыльчивым и выходить из себя, но «вы и представить себе не можете, — писал другой посетитель, — насколько этот человек любвеобилен в душе».126

По мере того как слава о его помощи гонимым распространялась по Европе, а по Франции распространялись сообщения о его частных благотворительных акциях и благодеяниях, в общественном сознании формировался новый образ Вольтера. Он больше не был антихристом, не был воином против веры, любимой бедняками; он был спасителем Каласа, добрым сеньором Ферни, защитником сотни жертв нетерпимых верований и несправедливых законов. Женевские священнослужители выражали сомнение, что на Страшном суде их вера уравновесит дела этого нечестивца.127 Образованные мужчины и женщины прощали его нечестивость, его ссоры, его тщеславие, даже его злобу; они видели, как из враждебности он перерос в благожелательность; и теперь они думали о нем как о почтенном патриархе французской литературы, славе Франции перед грамотным миром. Это был человек, которого даже население прославляло, когда он приезжал в Париж умирать.

ГЛАВА VI. Руссо-романтик 1756–62

I. В СКИТУ: 1756–57 ГГ

9 апреля 1756 года Руссо переехал в коттедж госпожи д'Эпинэ вместе со своей гражданской женой Терезой Левассер и ее матерью. Некоторое время он был счастлив, ему нравились песни и щебетание птиц, шелест и аромат деревьев, покой одиноких прогулок по лесу. На прогулки он брал с собой карандаш и блокнот, чтобы ловить идеи в их полете.

Но он не был создан для мира. Его чувствительность удваивала каждую неприятность и придумывала новые. Тереза была верной хозяйкой, но она не могла быть спутницей его ума. «Человек, который думает, — писал он в «Эмиле», — не должен вступать в союз с женой, которая не может разделить его мысли».1 Бедной Терезе было мало пользы от идей и письменных слов. Она отдавала ему свое тело и душу; она терпела его истерики и, вероятно, отвечала добром на добро; она позволила ему обойти грань адюльтера с мадам д'Удето и сама, насколько нам известно, была покорно верна, за исключением эпизода, за который поручился только Босуэлл. Но как могла эта простая женщина ответить на размах и дикое разнообразие ума, которому предстояло потрясти полконтинента? Послушайте объяснение самого Руссо:

Что подумает читатель, когда я скажу ему… что с первого момента, когда я увидел ее, и до того момента, когда я пишу, я никогда не испытывал к ней ни малейшей любви, что я никогда не желал обладать ею… и что физические желания, которые удовлетворялись с помощью ее лица, были для меня исключительно половыми, и ни в коем случае не исходили от личности?…Первое из моих желаний, самое большое, самое сильное и самое ненасытное, было всецело в моем сердце: желание интимной [духовной] связи, настолько интимной, насколько это вообще возможно. Эта единственная потребность была такова, что самого тесного телесного союза было недостаточно; потребовались бы две души».2

Тереза могла бы предъявить встречные претензии, ведь Руссо к тому времени перестал выполнять свои супружеские обязанности. В 1754 году он заявил женевскому врачу: «В течение долгого времени я подвергался грубейшим страданиям из-за неизлечимой болезни задержки мочи, вызванной закупоркой уретры, которая закупоривает канал до такой степени, что даже катетеры знаменитого доктора Дарана не могут быть введены туда».3 Он утверждал, что прекратил все сексуальные отношения с Терезой после 1755 года.4 «До этого времени, — добавил он, — я был добр; с этого момента я стал добродетельным или, по крайней мере, увлечен добродетелью».

Присутствие тещи делало треугольник болезненно острым. Он содержал ее и свою жену, как мог, на доходы от копирования музыки и продажи своих сочинений. Однако у мадам Левассер были и другие дочери, которым требовались порции на замужество, и они всегда были в нужде. Гримм, Дидро и д'Ольбах составили для этих двух женщин аннуитет в четыреста ливров, обязавшись скрыть это от Руссо, чтобы не задеть его гордость. Мать (по словам Руссо5) оставляла большую часть денег себе и другим дочерям и делала долги на имя Терезы. Тереза выплачивала эти долги и долго скрывала аннуитет; наконец Руссо узнал об этом и разразился гневом на друзей за то, что они так унизили его. Они подпитывали его гнев, убеждая переехать из Эрмитажа до наступления зимы; коттедж (утверждали они) не был приспособлен для холодов, и даже если бы его жена смогла вынести это, выжила бы мать? Дидро в своей пьесе Le Fils naturel,6 писал: «Хороший человек живет в обществе, а плохой — в одиночестве». Руссо отнес это к себе; началась долгая ссора, в которой примирения были лишь перемириями. Руссо чувствовал,