Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

V. САМ ВОЛЬТЕР

Как подвести итог его жизни, этого самого удивительного человека восемнадцатого века? Нам больше не нужно говорить о его уме — он раскрылся на ста страницах этих томов. Никто никогда не бросал ему вызов в быстроте и ясности мысли, в остроте и изобилии остроумия. Он определял остроумие с нежной осторожностью:

То, что называют остроумием, — это иногда поразительное сравнение, иногда тонкая аллюзия; это может быть игра слов — вы используете слово в одном смысле, зная, что ваш собеседник [сначала] поймет его в другом. Или это хитрый способ привести в сопоставление идеи, которые обычно не рассматриваются в ассоциации….. Это искусство находить связь между двумя несхожими идеями или разницу между двумя похожими идеями. Это искусство сказать половину того, что вы имеете в виду, а остальное оставить на усмотрение воображения. И я бы рассказал вам о нем гораздо больше, если бы сам им владел.93

Ни у кого не было больше, и, возможно, как мы уже говорили, у него было слишком много. Его чувство юмора иногда выходило из-под контроля; слишком часто оно было грубым, а иногда доходило до шутовства.

Быстрота восприятия, соотнесения и сравнения не оставляла ему времени на последовательность, а стремительная череда идей не всегда позволяла проникнуть в тему до ее человеческих глубин. Возможно, он слишком легко относился к массам как к «canaille»; мы не могли ожидать, что он предвидит время, когда всеобщее образование станет необходимым для технологически прогрессивной экономики. Он не терпел ни геологических теорий Бюффона, ни биологических спекуляций Дидро. Он осознавал свои пределы и имел свои моменты скромности. «Ты думаешь, что я достаточно ясно выражаю свои мысли, — говорил он другу, — я как маленький ручеек — он прозрачен, потому что не глубок».94 В 1766 году он писал Дакену:

С двенадцати лет я прозревал огромное количество вещей, к которым у меня нет таланта. Я знаю, что мои органы не устроены так, чтобы далеко продвинуться в математике. Я показал, что у меня нет склонности к музыке. Положитесь на уважение старого философа, который имеет глупость… считать себя очень хорошим фермером, но не имеет глупости считать, что у него есть все таланты».95

Было бы несправедливо требовать от человека, занимавшегося столькими вопросами, чтобы он исчерпал все имеющиеся данные по каждой теме, прежде чем бросить их на острие своего пера. Он был не только ученым; он был воином, человеком письма, который превратил письмо в форму действия, в оружие преобразования. Однако из его библиотеки, состоящей из 6210 томов, и маргинальных комментариев к ним видно, что он усердно и кропотливо изучал удивительное разнообразие предметов, и что в политике, истории, философии, теологии и библейской критике он был очень ученым человеком. Диапазон его любознательности и интересов был огромен, как и богатство его идей и ретентивность его памяти. Он не принимал на веру ни одной традиции, но все исследовал сам. Он обладал должным скептицизмом, который без колебаний противопоставлял здравый смысл как абсурдам науки, так и легендам народной веры. Один беспристрастный ученый назвал его «мыслителем, который собрал больше точной информации о мире во всех его аспектах, чем любой человек со времен Аристотеля».96 Никогда еще один ум не переносил в литературу и действие столь обширную массу материалов из столь разных областей.

Мы должны представить его как странную смесь эмоциональной нестабильности с умственным видением и силой. Его нервы постоянно заставляли его быть в напряжении. Он не мог усидеть на месте, только когда был поглощен литературным сочинением. Когда дама с одной ягодицей спросила его: «Что хуже — быть сто раз изнасилованным негритянскими пиратами, получить удар в живот… быть разрезанным на куски, грести на галерах… или сидеть и ничего не делать?» Кандид задумчиво ответил: «Это большой вопрос».97 У Вольтера были дни счастья, но он редко знал душевный и телесный покой. Он должен был быть занят, активен, покупать, продавать, сажать, писать, действовать, декламировать. Он боялся скуки хуже смерти, а в минуты скуки называл жизнь «либо эннуией, либо взбитыми сливками».98

Мы могли бы нарисовать уродливую картину, если бы описали его внешность, не отметив его глаза, или перечислили его недостатки и глупости, не отметив его достоинств и обаяния. Он был буржуазным джентльменом, считавшим, что имеет такое же право на титул, как и его нерадивые должники. По изяществу манер и речи он мог соперничать с самым знатным сеньором, но умел торговаться из-за мелких сумм и обрушил на премьер-министра де Бросса яростные ракеты из-за четырнадцати вязанок дров, которые тот настаивал принять в дар, а не продать. Он любил деньги как корень своей безопасности. Мадам Дени без обиняков обвинила его в скупости: «Любовь к деньгам мучает вас… В душе вы самый низкий из людей. Я буду скрывать пороки вашего сердца так же хорошо, как и паниковать»;99 Но когда она писала это (1754), она экстравагантно жила в Париже на средства, которые серьезно истощали его кошелек; и все оставшиеся годы своей жизни с ним она жила в Ферни.

Как до, так и после того, как он стал миллионером, он обхаживал социально или политически влиятельных людей с лестью, которая иногда была близка к подхалимству. В «Эпитре к кардиналу Дюбуа» он назвал этот сосуд пороков более великим человеком, чем кардинал Ришелье.100 Когда он добивался приема во Французскую академию и нуждался в церковной поддержке, он заверил влиятельного пьера де Ла Тура, что желает жить и умереть в Святой католической церкви.101 Его печатная ложь могла бы составить книгу; многие из них не были напечатаны, некоторые были непечатаемыми. Он считал эту процедуру оправданной на войне; по его мнению, Семилетняя война была всего лишь спортом королей по сравнению с его тридцатилетней войной против Церкви; и правительство, которое может посадить в тюрьму человека за то, что он говорит правду, не может справедливо жаловаться, если он лжет. 19 сентября 1764 года, в самый разгар войны, он написал д'Алемберу: «Как только возникнет малейшая опасность, будьте добры уведомить меня, чтобы я мог отречься от своих сочинений в публичной прессе с