Дневники Клеопатры. Книга 2. Царица поверженная - Маргарет Джордж

Потом мысли стали возвращаться, обретать четкость, соединяться с кипящими чувствами.

Войны, стало быть, не было. Противники сложили оружие и помирились, а Октавиан в залог мира предложил Антонию свою сестру.

«Он считает разумным скреплять политические отношения семейными связями. Когда мы стали триумвирами, он выразил желание породниться со мной».

Ну, конечно. Но поскольку Октавиан только что женился, политический брак следовало заключить Антонию.

— Возьми мою сестру, в знак доверия, — наверное, так сказал Октавиан.

Почему же, Антоний, ты не отказался? Какая разница, что говорил Октавиан, если ты волен ответить одним словом — «нет»?

«Он был свободен, и он предпочел жениться на Октавии».

Как она выглядит? Я попыталась припомнить, ведь я несколько раз видела ее в Риме. Она старше Октавиана, но ненамного. Мне казалось, что Октавия замужем: куда же подевался ее муж? Правда, в Риме это не проблема. Возможно, она послушно развелась, чтобы угодить Октавиану. Антоний мог бы поступить так в угоду Октавиану — но не пожелал сделать этого в угоду мне! А теперь ему и разводиться не понадобилось, так кстати Фульвия умерла.

Какова же Октавия? Мои воспоминания о ней были отрывочны и туманны. По иронии судьбы, она не обладала красотой своего брата, иначе я бы ее запомнила. Что она говорила, как вела себя на пирах? Но я была настолько увлечена Цезарем и другими сильными личностями — такими, как Брут и даже Кальпурния, — что почти не обращала на нее внимания. Конечно, если бы она выделялась особым безобразием, скандальным поведением или гадким нравом, это тоже не осталось бы незамеченным. Значит, эта женщина ничем не выделялась. Так, «ни рыба, ни мясо».

Теперь она станет его женой… Нет, она уже его жена!

Мардиан оставил поэму на столе, и я заставила себя взять ее в руки. Видимо, в Риме эти стихи распространяют повсюду, иначе откуда бы свиток взялся у моряка? Ах, ну да, там же всеобщий праздник!

Ныне грядет век последний пророчества Кумской сивиллы,Тот, за которым великой веков череде предстоит возродиться.Вот возвращается Дева, а с нею правленье СатурнаСледом, с небесных высот весть нисходит о новом зачатии.Ты, целомудрия светоч, Люцина, взгляни благосклонно на чадо —То, что рожденьем своим век железный войны завершит,И придет с ним на землю век Золотой, под десницей святой Аполлона.

Я почувствовала, как на смену парализующему отчаянию во мне вскипает ярость. Что за дурацкая пародия на пророчество?

Прежде ж, дитя, в дар тебе, на невозделанной почвеС тяжкими гроздьями лозы займутся весьма изобильно,Да и цветы для венков, что с улыбкой распустятся щедро.Млеком целебным у коз длинношерстых наполнится вымя.

О боги, что за банальная безвкусица! Это все, на что способен их хваленый Вергилий! Но как быть с подлинным пророчеством о вдове и Риме?

Маленький мальчик, узнай же с улыбкой счастливойМать, что во чреве тебя десять лун, утруждаясь, носила.Ты, что не ведал улыбки доселе, рожден для великой юдоли,Трапезу ты да разделишь с богами, с богинями ложе.

Что ж, мне ли не знать о десяти лунных месяцах тяготы! Провались в Аид этот Вергилий с его проклятым «пророчеством»! Оно никогда не исполнится, никогда! Да станет чрево ее бесплодным или способным приносить лишь девочек! Исида сильнее Вергилия.

В ту ночь мне приснился кошмар. Столь правдоподобный, что мне показалось, будто я и впрямь перенеслась в Рим и вижу все собственными глазами.

То была комната, подобная пещере… Нет, больше похоже на внутреннее помещение храма со стенами и полом из полированного черного мрамора. Между двумя бронзовыми светильниками на возвышении, куда вели пять или шесть ступеней, находился алтарь, тоже мраморный и черный. На нем лежала Октавия.

Теперь я могла рассмотреть ее как следует: черты, ускользавшие от меня ранее, теперь обрисовались четко. У нее были густые каштановые волосы, светящиеся темные глаза, лицо приятное, но невыразительное. Два высоких светильника струили мерцающий свет на ее нос, щеки, длинные волосы, белое одеяние и играли бликами на полированных камнях пола.

Она ждала — неподвижно, едва дыша, босая, со связанными лодыжками.

Потом я увидела Антония, но только со спины. Медленным церемониальным шагом, как жрец неведомого культа, он поднимался по ступеням с ножом в руках.

Приблизившись, он наклонился, разрезал путы, освободив ноги, — и тут я увидела, что ее запястья тоже связаны. Антоний разрезал и эти путы.

Затем он склонился над алтарем, поднялся на него — все это медленно, торжественно, как бы соблюдая обряд, — и вошел к Октавии. Ее бледные руки легли на его напряженные плечи, ноги обвили его бедра.

Они стали мужем и женой.

«Следом, с небесных высот, весть нисходит о новом зачатии».

Я проснулась в поту, с неистово бьющимся сердцем и ощущением боли в животе.

— Сон, всего-навсего сон, не более чем сон…

Я повторяла это снова и снова, как заклинание, пока ужасные подробности не начали таять.

Ничего такого не было. Не могло!

Да? А как же тогда это было? Я не могла отделаться от воспоминания. Слишком хорошо я помнила все, так или иначе связанное с ним. Теперь же его поцелуи, его руки, тяжесть его тела имели отношение лишь к ней.

О боги, пошлите мне забвение! За что такие муки, почему я должна видеть это, словно наяву, зачем меня покарали столь ярким воображением? Пусть оно умрет вместе с моей любовью.

Та ночь прошла тяжелее, чем бессонная, и оставила меня потрясенной и лишенной сил, то есть в наихудшем состоянии для того, что мне предстояло. Ибо на следующую ночь, когда я еще не успела отдохнуть и прийти в себя, у меня начались схватки.

Все началось внезапно, без подготовки, как новость, доставленная тем моряком. Служанки со всех ног кинулись готовить родильный покой, кто-то послал за повитухами, весь дворец переполошился.

Я же, корчась от боли, едва смогла встать, чтобы меня отвели в предназначенное для приема родов помещение. Помню, что оперлась на двух повитух и едва их не повалила. Ноги мне не повиновались, а каждая попытка сделать шаг посылала по телу вниз, от живота к ступням, спиральные волны боли. Наконец меня поместили на специальный повивальный стул с очень низкими ножками и крепкой спинкой, застеленный простынями. Я откинулась и вцепилась в его бока, почти ослепленная приступами боли; они накатывали с такой частотой, что почти сливались воедино.