Стажер - Лазарь Викторович Карелин

Саша отошел от зеркала, перед которым был маленьким мальчиком и которое требовало от него правды, взывало к совести. Перед таким зеркалом долго не простоишь. Это было зеркало из детства, из сказки. Когда взрослеешь, иные сказки колют глаза.

Саша вступил в коридор, арочный и гулкий. Здесь еще не закончился ремонт, малярные подмостья шатко тянулись к потолку, двери в классы были распахнуты.

Саша остановился перед высокой двустворчатой дверью, за которой не столы виднелись и не парты, а открывалось глазам нечто диковинное для школьных стен. Саша переступил порог и оказался в просторном помещении, где все было отдано памяти о войне. На стеллажах были разложены солдатские винтовки, автоматы, пулеметы системы «Дегтярев», И весь металл был тут стар и побит в боях, проржавлен той ржавчиной, которую не оттереть.

Над стеллажами Саша увидел плакат: «В нашей школе формировались ополченские дивизии». И еще был плакат: «Они учились в нашей школе». И везде, на всех стенах, были фотографии людей в военной форме. Все больше молодые лица, совсем юные.

Саша вспомнил альбом, который он недавно сделал и сдал уже трем солдатским вдовам. Он переснимал, увеличивал для того альбома таких же вот солдат, как эти на стенах. Они такими и умерли, моложе, чем он сегодня. Саша вспомнил альбом и понял, что сделал его плохо. Ну, просто увеличил карточки и рассовал по страницам, указав в подписях, кого как звали. И все. Это была не работа. Он понял, отчетливо сейчас понял, что не так все надо было делать. Надо было искать. Вот такую же школу у тех солдат надо было найти. И снять ее. Снять такую же комнату солдатской славы. И это оружие, которое ребята нашли в земле. И ту землю, места те, где ребята из этой школы нашли это боевое оружие. Надо было искать. Вперед заглядывать. Назад заглядывать. А он просто переснял, увеличив, карточки и рассовал их по страницам. Он схалтурил.

Саша подхватил аппарат. Он стал снимать эти стены, фотографии на них, эти добытые из земли винтовки и автоматы, гильзы и каски. Он снимал, не зная, какой будет прок от его снимков. А никакого, если не считать, что он снимал себе на память. И он снимал, озаряя «вспышками» — будто снова бой, — эту комнату боевой славы отцов, пионерский этот музей.

8

В своем кабинете, сидя за столом, Сергей Александрович набрал номер телефона. Пока там, куда он звонил, еще не откликнулись, Сергей Александрович, ожидая, протянул руку к фотографии, стоявшей у него на столе, придвинул ее к себе поближе. Это была фотография Сашиного отца и самого Сергея Александровича. Братья были в военной форме, в ополченских, без погон, гимнастерках. Андрей был на голову выше Сергея и вовсю улыбался, не робко заглядывая в будущее.

Там, куда звонил Сергей Александрович, подняли трубку.

— Вера, ты? Да, угадала. Сергей. Слушай, Вера, редко мы что-то видимся. — Сергей Александрович поближе поднес к глазам фотографию, сказал, обращаясь и к Вере Васильевне, и к брату: — Моя вина, моя вина.

— Сергей, что-нибудь случилось? — Мать Саши, еще ответа не услышав, в страхе, слабея, прижалась спиной к стенке.

— Почему случилось? Просто звоню по-родственному. — Ободряя ее, словно увидел, как она там замерла, привалившись к стене, Сергей Александрович беспечно улыбнулся. Но на брата он смотрел без улыбки. — Просто захотелось поговорить с тобой, повидаться. Как Саша? Он тут был у меня. Не столько ради меня, сколько… ради школы. Как он, по-твоему? Ты довольна, как он живет?

— Сергей, что случилось? Ты чего-то недосказываешь… — Вера Васильевна вцепилась в трубку обеими руками и замерла, ожидая грозных известий. Она все время ждала грозных известий. Страх за сына жил в ней неистребимо. В ней и иные прочие страхи жили, не отпуская ее ни на день, ни на час. Надо только один раз в жизни испугаться или, как встарь говаривали, погрешить против совести, чтобы потом всякий миг во всю жизнь пребывать в страхе. Перед кем? А прежде всего перед собой. Страх гнездится внутри нас, там, внутри, и нарождаясь. В том-то и дело. Совесть, это наша совесть, судит нас и укоряет.

— Недосказываю? — Сергей Александрович смотрел на брата, и тот, вовсю улыбаясь, тоже ждал его ответа. — Возможно… Мне показалось, что он какой-то встревоженный, наш Сашка. Да, кстати, он явился ко мне с девушкой. Ты ее знаешь, Вера?

Вот оно! Предчувствие не обмануло! Звонок этот был предвестием беды.

— Светлана?! — шепотом спросила Вера Васильевна. — Господи!..

— Нет, не Светлана. Ее Катей зовут. Очень славная девушка. — Сергей Александрович улыбнулся брату, обнадежил. — Очень!

Что же это? Предчувствие не оправдалось? И слава богу!

— Тогда не она! Тогда — хорошо! — Вера Васильевна попрямее встала, плечами продвинувшись вверх по стене. Она была все в том же темном халате с коричневыми пятнами, который старил ее. Он был как ее мысли, как ее страхи.

— Вот видишь, — сказал Сергей Александрович. — Вот видишь, все хорошо. — Он поставил фотографию на место.

— С кем ты там разговариваешь? — спросила Вера Васильевна.

— Да с тобой и разговариваю. Слушай, Вера, надо нам повидаться. Нельзя так. Живем в одном городе, а месяцами не встречаемся. Мне к тебе или ты к нам?

— Лучше я к вам.

— Тогда в ближайшую субботу, вечером. Ладно? Будем ждать.

— В ближайшую субботу, вечером. Ты правду говоришь, ничего не случилось?

— До встречи через три дня, — уточнил Сергей Александрович. — Будем ждать. — Он повесил трубку.

И Вера Васильевна, подождав, послушав прерывистые гудки, тоже повесила трубку. Тревога вернулась к ней. Она ее и не покидала. Лишь прилегла на миг, чтобы перевести дух. И снова взбодрилась, засновала в душе.

Вера Васильевна двинулась вдоль коридора, как и Саша, притрагиваясь рукой к старым вещам здесь. Здороваясь с ними? Советуясь? Ища в них опору?

Старые вещи безмолвствовали. Смотрели на нее из полумрака попрятанными в резьбе и поковках глазами и, кажется, осуждали. И вещи тоже? Да не вещи, не они! Сама себя!

Вера Васильевна постучалась в дверь Александра Александровича.

— Вера, входи! — отозвался он и пошел ей навстречу.

Она встала в дверях, ища плечами опоры.

— Александр, нам надо поговорить.

— О Саше? — Александр Александрович и дома был одет продуманно, элегантно, не дозволяя никаких поблажек стареющему телу. Разве только был в домашних туфлях. Но и туфли домашние у него были с задорцем, чуть ли не на платформе, были предназначены для молодых и сильных ног.

— Да, о Саше, — сказала