Стажер - Лазарь Викторович Карелин

— А меня надо разгадывать?

— Почти всех людей надо разгадывать.

— Кто вы? — Сергей Александрович надел очки. — Чем занимаетесь?

— Я медицинская сестра.

— Я так и подумал, что вам уже досталось. Трудная работа?

— Да. Но я люблю ее, и я непременно буду врачом.

— Слыхал, Саша? Про работу только так и можно говорить. С любовью. А если нет к своей работе любви, то, значит, это не твоя работа. Рад тебе, рад, что заглянул. Только ведь неспроста?

— Представляешь, Кате не понравился наш дядя Саша.

— А это так важно, чтобы он понравился?

— Все-таки… Я полагал…

— Полагал, что все Трофимовы прекрасны и безукоризненны?

— Но дядя Саша у нас орел.

— Орел! — Сергей Александрович взглянул на Катю. — Он вас чем-то обидел, наш орел?

— Нет. Просто мы очень разные люди.

— Не сомневаюсь. — Сергей Александрович, гася улыбку, совсем внимательно поглядел на Катю. Так смотрят учителя. Но так смотрят и врачи. Тут уж надо или всю правду говорить, или отводить глаза.

— С Сашей мы познакомились совсем недавно, — сказала Катя и не отвела глаза. — Но он не безразличен мне, и он меня беспокоит. Он какой-то странный образ жизни ведет. Порхающий. Нигде не учится и не собирается. Все, видите ли, превзошел. А посмотрите, как он одет. И у него своя машина, много денег. Я боюсь за него.

— Катя, что ты болтаешь?! — попытался возмутиться Саша. — Слушай, я…

Сергей Александрович, по-учительски властно вскинув руку, заставил его замолчать.

— Говорите, Катя, говорите.

— Да, я боюсь за него… А его дядя… — Катя осеклась.

— Говорите, говорите.

— Но ведь он ваш брат…

— Продолжайте, я слушаю вас.

— Экзамен! — сказал Саша. — Форменный!

— А ваш брат, у которого он работает… — Катя, как на экспонат какой-нибудь, указала на Сашу пальцем. — А он ничему хорошему Сашу не учит. Разве что деньги большие заколачивать. Но деньги, согласитесь, не главное в нашей жизни. Нужна цель настоящая. Не правда ли?

Сергей Александрович кивнул Кате.

— Пятерка тебе обеспечена! — злясь, сказал Саша. — Первая ученица! Типичная! Тебя надо сфотографировать для стенной… — Загипнотизированный дядиной рукой, он вынужден был умолкнуть.

— Продолжайте, Катя, продолжайте.

— Это все. Почти… — Она в замешательстве опустила голову, но вдруг решилась: — Он у вас хитрый и равнодушный! — Она зажмурилась, сжалась, как перед прыжком в холодную воду. — Он — собственник! И если Саша станет таким, он хуже чем умрет… Все!

— Если стану таким?!.. — Саша взорвался. — Ну, Катя, не знал я! Думать не думал!

— Жалеешь, что привел меня сюда?

Он промолчал, но и это уже был ответ.

— Тогда — прощай, — сказала Катя и медленно пошла вниз по ступеням.

Ему бы кинуться за ней, но он — гордый мужчина! — застыл на месте.

В дверях она оглянулась:

— И не смей на глаза мне появляться… Ты заврался… Ты запутался…

Старинная тяжелая дверь неохотно пропустила ее, неохотно закрылась за ней.

— Догони ее! Верни! — приказал Сергей Александрович.

Саша не сдвинулся с места.

— Она права, я заврался…

— Славная девушка, правдивая душа. Ты-то к ней серьезно относишься?

— Не пойму. Кажется…

— Разберись, Саша. Такую вторую тебе не найти.

— Но что она тут болтала?!

— Она не болтала. Взгляни на себя. — Сергей Александрович взял Сашу под руку и повел вверх по лестнице к большому старинному зеркалу, установленному на марше. — Всего ничего, как из армии вернулся, из Советских Водруженных Сил, а на кого ты похож? Гляди!

Саша поглядел. И сперва не себя узнал в зеркале, а дядю. А себя самого не сразу узнал. Глянул как бы со стороны, взглянув как на чужого. Он чистосердечно признался в этом:

— Какой-то ковбой, прости господи. Марьинорощинский Грегори Пек.

— Верно. И не в том беда, что нацепил эти тряпки, а в том, что влюблен в них, горд ими, надулся от гордости. Наверное, и в машине с гордым видом ездишь. Собственник! А ты не собственник, Саша, ты пленник. Эта девочка про то и толковала. Она умна. Разглядела нашего Александра, что-то самое главное в нем разглядела. Равнодушен… А?

— Неправда, он меня любит!

— Ты гляди, гляди на себя. Это зеркало особенное. Из правдивых. Никогда раньше перед ним не стоял? Забыл?

— Помню. Стоял. Когда мама меня сюда в первый раз привела. Она пошла тебя искать, а я тут остался. Помню это зеркало. И себя в нем. Маленький. Страшно мне. А в зеркале весь коридор виден, своды. И никого, ни души. — Саша подался вперед, вгляделся в глубинную, прихваченную уже туманцем старости гладь. Почудилось ему, что себя тогдашнего увидел в этом туманце. Почудилось, что по-тогдашнему трепетно испугался всем вздрогнувшим маленьким сердцем.

Дядя отошел, ступая осторожно, словно Саша заснул и не следовало его будить. Саша видел, как пошел дядя, как высокие своды коридора приняли его и скрыли. Саша понял, что дядя предлагает ему побыть тут одному, повспоминать, подумать. Да, он заврался, запутался… Да, это так. Перед этим зеркалом, в которое испуганно смотрел Саша-мальчик, трудно было солгать. Да, он снова бывал у Светланы, нет, не часто, как бы нехотя, лишь уступая, но бывал. Все помнил, но забывался. Не мог простить, но прощал. Пил, кидал себя в туман, кидал себя в это «ты… ты… ты…» и презирал себя потом, брезгая собой. И клялся себе, что все, что больше никогда это не повторится. Но Светлана звонила — она знала, когда позвонить, всегда угадывала миг тот, — и он опять шел на ее зов, на ее голос, в который она всегда вплетала свое «ты… ты… ты…» А теперь эта девочка. С ней легко, с ней чисто, с ней правдиво. С ней он снова почувствовал себя самим собой, узнал себя, вспомнил. Как бы вынырнул. Оттуда, где не понимал себя, не ощущал, гнал куда-то, живя сладко, но стыдно, где было ему тошно, а порой и страшно. Да, страшно, хотя он ничего такого не делал, за что бы надо было впадать в страх. Но разве чувство вины возникает не в нас самих? Разве страх приходит к нам извне, по суду чужому? Саша не знал, он еще этого не знал, что мы сами судим себя и сами устрашаемся своих поступков, пусть даже и неведомых другим. Это совесть в нас судит. Саша не знал об этом, не мог знать, он был слишком молод, неопытен, только в начале пути, он жил еще ощупью, как бы в светлых потемках. Вот тогда-то, в молодую пору, когда жизни не видать конца, бывает и расходует человек свою совесть, проматывает ее, не зная ей цены.