Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

требованием снять погоны, и тот не сразу разобрал, в чем дело. По-видимому, некоторое смягчение все-таки заметно. У нас деникинцы перед уходом рассказывали ужасы о зверствах большевиков при их возврате, и этим склонили многих уехать вместе с ними. Многие, даже не имевшие особых оснований, уехали и теперь бедствуют. То и дело приходят вести о смертях от тифа. Умер мой приятель Сияльский, умер Корецкий Дм. Ал., который, собств‹енно›, не бежал, а поехал в Крым к семье (мальчик лечился), умер Кияницин, о котором жалеют даже многие большевики; он был член земской управы, человек очень дельный и честный. Где-то бедствует семья Старицких (Георгий Егор. был во время деникинцев губернатором в Полтаве) и Семенченко (был городским головой). А между тем никаких особых свирепостей большевики в этот раз не проявили.

В тот день, когда Рак‹овский› был у меня, приходили ко мне с просьбой члены семьи некоего Герштейна, которого арестовали за спекуляцию. Пришел сначала студент, зять Герштейна. В очень подробном его изложении я понял, что предстоял изрядный гешефт с кожей, и Герштейн (владелец красильного завода) соблазнился. При обыске нашли, кажется, 9 тюков кожи. Теперь вопрос — чья это кожа? Одна сторона валит на другую и т. д. Дело чисто спекулянтское и неприятное. Они желали бы, чтобы я написал, что кожа принадлежала другим, взявшим под залог ее деньги у Герштейна. Те говорят, что кожа Герштейна. Я наотрез отказался. «Подумайте, — сказал я студенту, — раньше вас могли прийти другие, и просили бы, чтобы я удостоверил, что кожа именно Герштейна»… Студент конфузится, извиняется и… опять просит. Есть что-то очень противное в этих спекулянтских делах, но есть что-то глупое в приемах борьбы со спекуляцией чрезвычайки. В конце концов я написал записку: «Дела не знаю, по существу ничего сказать не могу. Но, если дело идет о том, чтобы дело было разобрано не в административном порядке чрезвычайной комиссией, а в судебном — трибуналом, то я всю жизнь стоял за судебный порядок против административного и на этот раз пытаюсь облегчить переход от админ‹истративного› порядка к судебному, почему и пишу Вам». Это было, конечно, не то, чего они желали бы, но пришлось ограничиться этим. По их словам, их совершенно ограбили. Насколько это верно, — не знаю. Но — возможно.

Я говорил об этом деле с Рак‹овским› именно в этом смысле: не по существу, а лишь против «приговоров» чрезвычайки. Мою записку он передал Коцюбинскому. Один приговор Ч.К. (к смертной казни трех спекулянтов!) в исполнение не приведен. Не знаю, имело ли тут влияние мое письмо или харьк‹овская› чрезвычайка, во главе которой стоит… (?)[57] — как говорят, противник красного террора, — сама не захотела казни, — не знаю. Всеукр‹аинская› Ч.К. теперь находится не в Киеве, а в Харькове; она утверждает приговоры губернских Ч.К. и тоже, говорят, действует на этот раз много умереннее…

Как всегда, я при этом свидании высказывал откровенно свое отрицат‹ельное› отношение к большевизму, и, как всегда, Раковский был уверен и высказывал оптимистические надежды… Разговоры были бессистемны. Они приехали ко мне после митинга, на котором Раковский произнес речь, и уехали на вокзал. У моей квартиры стояли два автомобиля, и это породило много толков, в том числе и тревожных: к Короленку зачем-то приехали вооруженные…

3/22 апр‹еля› 1920

Приехал А. М. Моргун. Больной, он ехал в Полтаву в период эвакуации деникинцев. Из Полтавы один командир требует немедленной эвакуации всех поуездных учреждений, другой из Кременчуга требует, наоборот, чтобы все оставались на местах. Это был какой-то вихрь паники: неизвестно, кто преследует и откуда, все, в том числе войска, бегут сломя голову. В Знаменке все запружено беженцами, больными, запуганными, несчастными, тифозными. В телефонной будке застали умершего от тифа человека. Не было воды не только для паровозов, — нечего было дать напиться детям. Настроение, по впечатлению М‹оргуна› — всюду антибольшевистское, благоприятное скорее Петлюре. Кое-где хотят «демократического царя», говорят об учредит‹ельном› собрании. Деникинцы во многих местах вели себя как разбойники: расстреливали без суда и следствия и — бежали, бежали… Большевики утешаются своими успехами: в Николаеве, где огромное большинство рабочие, коммунисты всюду остались в рабочих собраниях в меньшинстве. Выборы аннулированы. Еще яснее — в «буржуазной» Одессе. Победили меньшевики и с.-р. Коммунисты, жалкое меньшинство, — составили фракционное собрание, после которого вышли и объявили, что меньшевики и с.-р. как контрреволюционеры, — прямо изгоняются и — опять… торжество коммунистической партии!

И такими игрушками закрывают перед самими собой истинное положение вещей, то, что у коммунизма нет никакой опоры в населении, у которого, с другой стороны, нет мужественной твердости, чтобы постоять за свое право. Близится катастрофа. Моргун, м‹ежду› проч‹им›, прочитал в кременчугских газетах о том, что Раковский был у писателя Короленка.

После отъезда Раковского в местной газете («Радянська Влада») напечатана его речь к рабочим Полтавы. Оратор он, несмотря на некоторый болгарский акцент (который многие принимают за еврейский), — недурной. Но его представления о настроении местного населения, особенно деревни — совершенно фантастические. Разбои, по его мнению, — дело кулацкого элемента, т. е. того элемента, который именно от разбоев и страдает больше всего. Проклятие всякой власти, опирающейся на насилие, в том, что она начинает мыслить установленными шаблонами. Таков был шаблон о незыблемости самодержавия и о преданности русского народа царям до степени самоотверженного подчинения диктатуре помещиков по приказу царей. Теперь — такой же шаблон — якобы диктатура рабочего класса и крестьян, которая сводится на диктатуру штыка. И большев‹истское› правительство уверено, что под этим шаблоном можно проделывать над народом все, вплоть до прямого захвата плодов кровного труда. Теперь, по общим отзывам, — две трети земли останется незасеянной. Мужики сеют лишь для себя, чтобы самим быть сытыми.

14/27 апр‹еля› 1920

Сегодня пришли прямо из трибунала сообщить о том, что трое приговорены к смертной казни и один (скрывшийся) объявлен «вне закона». Приговор этот постиг Мстислава Засенко, Александра Баштанника и Дм. Калюжного по делу о петлюровском заговоре. Все дело, кажется, пустяковое. В центре, по-видимому, Засенко, о котором идет спор, был ли он совершеннолетний, когда совершил «преступление». Защищал, м‹ежду› проч‹им›, Беренштам35, который отдает справедливость трибуналу, что дело велось «корректно», но приговор все-таки удивил свирепостью. Про Засенка говорят, что это мальчишка, склонный к приключениям и авантюрам. Беренштам подает кассационную жалобу. После суда пришли ко мне Беренштам, Немировский, Бирнбаум и еще кое-кто просить, чтобы я присоединился к заступничеству. О том же просит отец Засенка и его сестры, сестра Баштанника, а также Воробьева, в гимназии которой учился Засенко, и др‹угие›.