Шанс на жизнь, шанс на смерть - Алёна Киселёва

Игнис не удивился, не нахмурился скептически, а только растянул губы в привычной полуулыбке и с умеренным любопытством поинтересовался:

— В твоём мире все такие, как ты?

— И ты мне так просто поверишь? — офигевше округлила глаза я. — Не будешь требовать доказательств, говорить, что это невозможно?

— Я вижу, что ты говоришь правду, — уверенно объяснил Игнис. — Да и зачем тебе врать, это нелогично и бессмысленно. Но ты не ответила на мой вопрос.

— Вопрос? — рассеянно переспросила я. — А… Да нет… Не знаю… Не думаю. Люди в моём мире по большей части рационалисты. Как, впрочем, и в вашем, — задумчиво улыбнулась я. — И уж конечно ни у кого из них по венам не течёт отрава, но это другая история. Думаю, люди везде одинаковы, просто тебе ещё не попадались похожие на меня.

— Конечно, с таким характером они не доживали до встречи со мной, — криво усмехнулся Игнис. — Или, может, не переживали эту встречу…

— Но-но, чёрный юмор — моя прерогатива, — шутливо пригрозила я пальцем и мысленно добавила: «Даже если это реальность…».

Игнис покачал головой, отводя глаза. Всё-таки странное настроение царило сегодня в его душе, и хоть о причинах этого я могла лишь догадываться, не сомневалась, что получила уникальный шанс узнать о нём побольше.

— В таком случае нам придётся разделить эту привилегию. Вся моя жизнь походит на неоправданно затянувшуюся жестокую шутку… — в обычно спокойном голосе полынным привкусом проскользнула горечь.

— Игнис, откровенность за откровенность, — решилась я на смелый вопрос. — Расскажи мне о своём огне?

Я думала, он скажет нет, или промолчит, или даже одарит тяжёлым осуждающим взглядом из тех, что выходят у него так впечатляюще. Однако Игнис открыто посмотрел мне в глаза — сейчас он был спокоен, и радужки отливали изумрудом — и согласно кивнул.

— Если ты действительно хочешь узнать это, я расскажу. Мне не раз задавали этот вопрос и раньше, как правило, чтобы найти надёжный способ убить меня. Но ты, я полагаю, не преследуешь корыстной цели, поэтому станешь первой, кому я на него отвечу.

Лестно… Только не хочется задумываться о судьбе неудачников, решившихся поинтересоваться прошлым Игниса раньше… А наёмник продолжал, глядя куда-то мимо меня:

— Даже не знаю, кто больше виноват: мой отец, любивший всех женщин разом и ни одну в отдельности, или моя мать, до последнего не желавшая в это верить. Он провёл с ней всего одну ночь и наутро исчез, не прощаясь, как делал всегда. Она нашла его через несколько месяцев, а он и лица её не вспомнил. Моя мать пришла в ярость от осознания очевидного факта своей ненужности и навязчивая идея отомстить обидчику любой ценой больше не покидала её. Тогда она уже знала, что носит ребёнка, и в её явно нездоровый к тому моменту рассудок пришла гениальная по своей простоте идея — сделать своё чадо орудием возмездия. И ничего бы, если бы она решила воспитать из меня воина. Нет, этого ей было мало. Не знаю, кто её надоумил, кто раскрыл местонахождение источника и, главное, зачем, — в глазах Игниса сверкнул недобрый огонь, — но незадолго до моего рождения моя мать отыскала заброшенный город, пустой и мёртвый, но совсем не тронутый временем. Те, кто когда-то жил там по неосторожности или по глупости пробудили холодное пламя — дух скал и ущелий. Думаю, все они погибли, а огонь навсегда поселился на пыльных улицах и в стылых домах, он затаился и ждёт малейшего дуновения живого тепла, чтобы поглотить его. Только матери моей он не угрожал, ведь она пришла к нему с выгодным предложением. Холодное пламя существует ради того, чтобы собирать тепло в тщетной надежде обрести жар настоящего огня, и получить живое тело, а вместе с ним и возможность передвижения, для него дорогого стоит. Моя мать не учла одного — пока я был ребёнком, я не мог его контролировать. Правда, ей мой огонь не был опасен — своеобразная награда за бесценный подарок, зато на вёрсты вокруг любого места, где она находила приют, воцарялась смерть. Тогда моей матери повезло: она нашла заброшенную охотничью заимку в лесу, в которой мы провели следующие несколько лет. Местные редко заходили в чащу так глубоко и до нашего появления, а теперь — после бесследного исчезновения нескольких людей — и вовсе сторонились опушки. Однако моя мать очень спешила вернуться домой, и мы отправились туда, едва я смог хоть немного контролировать свой огонь. Это было очередной её ошибкой. Не прошло и месяца, как я сорвался. Погибли люди, но никто не понял, что произошло — для всех они просто испарились, исчезли, оставив после себя лишь горстку пепла. По деревне поползли слухи. Нехорошие слухи. Случаи повторялись — пропадали люди, скот, и ни крови, ни следов борьбы видно не было. И найти крайнего в этой истории не представляло труда: ведь все таинственные исчезновения начались с нашего с матерью возвращения. Однажды я шёл с тренировки — я ходил на луг, чтобы учиться управлять огнём, — и увидел столб дыма над деревней. Накануне ещё несколько людей пропали, и это стало последней каплей. Страх перед ведьмой и её отродьем затмил даже риск спалить всю деревню. Наш дом подожгли. Они не знали, что меня там не было, но об этой ошибке им предстояло горько пожалеть. Не сказать, чтобы я сильно любил мать — какая-то часть меня даже ненавидела её за то, во что она меня превратила, влекомая своей нелепой жаждой мести, которую безуспешно пыталась внушить и мне, — но у меня не было никого, кроме неё, и, глядя на пылающий дом, понимая, что остался один во враждебном мире, я впервые отпустил его, отпустил холодное пламя, без ограничений. Через пару минут от деревни осталось пятно выжженной земли. Ни следа от домов и людей, огородов, деревьев, даже травы. Я остановил пламя с большим трудом, а потом долго бежал, не разбирая дороги. Через несколько лет я нашёл отца. У него дружная семья, дети. Он порядочный горожанин — дом, работа. И я не тронул его — не пошёл на поводу у воли матери. А вскоре нашёл себе занятие, единственно возможное при моих способностях…

Игнис замолчал, на этот раз надолго. Мне было жаль его, вовлечённого в безумную месть девицы неверному любовнику и теперь вынужденного с этим жить, но любые слова сейчас прозвучали бы неуместно. На миг Игнис поднял взгляд, в котором плескалась застарелая боль, посмотрел на меня, ожидая реакции, — я только сочувственно покачала головой — и вновь отвернулся к стене, погружённый в свои мысли.

Боль из тела постепенно уходила, только вот она никуда не исчезала, а словно скапливалась в голове: нестерпимо ломило виски, а затылок словно тяжелел. Я попыталась закрыть глаза, но стало только хуже — ощущение, как если бы внутри черепной коробки носился торнадо. Ещё через пару минут боль стала такой сильной, что я со стоном повалилась на бок, сжав голову руками. Надо мной склонился Игнис, он что-то говорил, но в ушах у меня шумело и ничего было не разобрать. Приступ прошёл так же быстро, как и начался. Нет, голова болеть не перестала, но я уже могла воспринимать действительность. На лбу лежало нечто холодное и мокрое — я с отвращением стряхнула тряпку на пол, — рядом сидел Игнис и сжимал в пальцах моё запястье, не иначе как в целях контроля пульса.