Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

гостей разжигали изысканные блюда, приготовленные с мастерством первоклассного повара, и редкие вина лились рекой.

Винченцо, следуя моим указаниям, стоял за спинкой моего кресла, следил за тем, чтобы бокал Феррари не пустовал, и время от времени предлагал герцогу ди Марина попробовать новое вино. Однако последний, будучи человеком воздержанным и осторожным, по примеру мудрейших из итальянцев, никогда не смешивал между собой горячительные напитки. Он сохранял верность выбранному в самом начале ужина сорту – благородному кьянти – и пил его вволю, причем на аристократически бледном лице не проступило и тени румянца. Теплый и мягкий букет вина лишь ярче зажег его взор и развязал язык, сделав из герцога красноречивого собеседника – не хуже маркиза Гуальдро. Сам же маркиз, не имевший за душой и скудо, но ежедневно пировавший за чужой счет в обмен на счастье оказаться в своей компании, к этому времени уже вовсю развлекал соседей искрометными остротами и зажигательными историями.

Веселье гостей нарастало по мере подачи все новых блюд; взрывы смеха то и дело прерывали гул оживленных разговоров, сливаясь со звоном бокалов и стуком приборов о фарфоровые тарелки. То и дело над столом раздавался голос капитана Фречча, произносившего свои любимые ругательства с мелодичностью и выразительностью ведущего оперного тенора; порой элегантный французский голос маркиза Д’Авенкура, с его певучим парижским акцентом, возвышался над прочими голосами; а тосканская речь поэта Луциано Салустри лилась мелодичными каденциями, как если бы он декламировал строки Данте или Ариосто, а не вел светскую беседу. Я принимал участие во всеобщем веселье, но основное внимание уделял Феррари и герцогу – в особенности, конечно, первому, оказывая обоим ту высшую любезность, какой званый гость только может ожидать от хозяина. Приближалась минута, когда должны были подать дичь, а невидимый хор мальчиков только что завершил очаровательную песенку под аккомпанемент мандолин – как вдруг над столом повисла странная, необъяснимая тишина. Зловещее затишье, словно в комнату вошел кто-то облеченный серьезной властью и приказал: «Молчать!» Никто не решался заговорить или пошевелиться. Многослойные бархатные ковры заглушали даже поступь официантов. Единственным звуком оставался мерный плеск фонтана, игравшего среди зарослей папоротников и цветов.

Луна, отливавшая морозной белизной за незашторенным окном, отбрасывала на одну из бархатных драпировок длинный бледно-зеленый луч, напоминавший протянутую с мольбой руку призрака. Иллюзию дополнял и усиливал контраст с ярким пламенем восковых свечей. Гости переглядывались между собой с каким-то неловким смущением. Я хотел уже было заговорить, чтобы развеять неприятное наваждение, но отчего-то вдруг совершенно растерялся, не смог придумать ничего уместного и подходящего к случаю. Феррари рассеянно крутил между пальцами свой бокал, герцог раскладывал крошки вокруг тарелки маленькими аккуратными кучками. Безмолвие тянулось так долго, что казалось, повисло в воздухе удушающей тяжестью.

Внезапно Винченцо, исполняющий в этот вечер обязанности главного дворецкого, громко хлопнул пробкой шампанского! Все вздрогнули, будто выстрел прозвучал у самых ушей, и тут же раздался хохот маркиза Гуальдро:

– Corpo di Bacco! Наконец-то вы пробудились от сна! Неужели вас всех поразило вдруг немотой, мои дорогие amici, что вы так пристально и с такой восхитительной серьезностью уставились вдруг на скатерть? Клянусь святым Антонием и его свиньей, но мне померещилось на минуту, будто я пирую по ту сторону Стикса, а вы, друзья мои, все поголовно мертвы!

– И мысль об этом заставила даже вас прикусить язык, что само по себе является совершенно необъяснимым чудом! – рассмеялся Луциано Салустри. – Кстати, кто-нибудь слышал одно симпатичное поверье на этот счет? Когда на шумной пирушке воцаряется внезапная тишина – это ангел незримо входит, даруя каждому из присутствующих благословение.

– Ну, эта история древнее самой церкви, – сказал шевалье Манчини. – Она безнадежно устарела, потому что мы давно перестали верить в ангелов. Теперь мы зовем их женщинами.

– Браво, mon vieux gaillard![55] – воскликнул капитан де Амаль. – Полностью разделяю ваши чувства, с одной незначительной разницей. Вы верите, что женщины – это ангелы, тогда как я знаю, что они – сущие бесы; но разве одно другому мешает? Не будем же мы ссориться из-за слов – a votre sante, mon cher![56]

И он осушил свой бокал, кивнув Манчини, который последовал его примеру.

И тут раздался спокойный, неторопливый голос капитана Фречча:

– Возможно, наше молчание было вызвано инстинктивным ощущением, что с нашей приятной компанией кое-что неладно. Есть одна неувязочка. Дерзну предположить, что наш благородный хозяин специально не счел нужным упоминать об этом.

Все головы повернулись в его сторону.

– Что вы имеете в виду?

– Какая еще неувязочка?

– Объяснитесь! – произнесли хором сразу несколько голосов.

– Право, пустяк, – лениво ответил Фречча, с восторгом гурмана разглядывая фазанье жаркое на блюде, которое поставили перед ним. – Уверяю вас, только малосведущие плебеи стали бы придавать значение подобному обстоятельству. А всему причиной великолепные братья Респетти, это их отсутствие вызвало… Впрочем, с какой стати я должен нарушать ваше спокойствие? Лично я не суеверен, но кто знает, возможно, кто-то из вас…

– Я понял, что вы имеете в виду! – поспешил перебить его Салустри. – Нас ровно тринадцать человек за этим столом!

Глава 24

При этом заявлении мои гости украдкой переглянулись, и я увидел, что они подсчитывают в уме роковое число. Все это были, без сомнения, умные и образованные светские люди, но суеверие жило у них в крови, и все, за исключением разве что Фречча и вечно невозмутимого маркиза Д’Авенкура, были явно встревожены открывшимся фактом. На Феррари это подействовало любопытным образом: он резко вздрогнул, а на лице проступили красные пятна.

– Diabolo! – пробормотал Гвидо себе под нос и, схватив свой никогда не пустовавший бокал, жадно осушил его залпом, словно в жару лихорадки, а потом отодвинул от себя тарелку нервно дрожащей рукой. Тем временем я повысил голос и весело обратился к своим гостям:

– Наш выдающийся друг Салустри совершенно прав, джентльмены. Некоторое время назад я и сам обратил внимание на не подходящее случаю число собравшихся; однако я знал, что все вы – передовые мыслители, давно освободившие свой разум от пут суеверных примет и клерикальных побасенок, ставших в наши дни уделом лишь черни. Вот почему я решил умолчать об этом. Глупое представление о том, что число тринадцать якобы приносит несчастье сидящим за столом, возникло, как вам известно, благодаря рассказам о Тайной вечере. С тех самых пор детвора и женщины, возможно, все еще верят, что один из тринадцати за столом непременно должен оказаться предателем, обреченным на смерть. Но мы, мужчины, гораздо мудрее. Никто из нас, сидящих в этой комнате, не