Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

вкусить блага жизни, причитающиеся по справедливости за все его неоспоримые достоинства!

Раздались новые аплодисменты и возгласы удовольствия. Сидевшие рядом с Феррари подняли бокалы и выпили за его здоровье. На все эти любезности он отвечал небрежным, самодовольным кивком головы. Я еще раз вгляделся в бывшего друга – о, какой удовлетворенный и безмятежный вид! Гвидо полулежал среди бордовых подушек мягкого кресла, слегка запрокинув красивую голову, с бокалом шампанского в руке и сигарой во рту. Его полуприкрытые глаза были прикованы к незанавешенному окну, за которым сверкал в лунном свете Неаполитанский залив.

А я возобновил свою речь:

– Тем не менее, джентльмены, сегодня я собрал вас за этим столом не только для того, чтобы приветствовать и поздравить синьора Феррари, как мы уже сделали, – точнее сказать, это лишь отчасти было целью нашего сегодняшнего торжества. Есть еще и другая причина, о которой я с удовольствием вам сейчас расскажу и которая, поскольку дело касается моей персоны и моего личного счастья, я уверен, заслужит ваше сочувствие и добрые пожелания.

На этот раз воцарилась тишина – все внимательно ловили каждое слово.

– То, что вы услышите, – продолжал я спокойно, – возможно, вас удивит. Вы знали меня как человека немногословного и, боюсь, несколько бесцеремонного в обращении…

Тут со всех концов стола послышались возгласы: «Нет, нет!» – вперемешку с витиеватыми комплиментами.

Я поклонился с довольным видом и, когда шум немного затих, добавил:

– Во всяком случае, вы вряд ли сочли бы меня мужчиной, способным пленить сердце дамы.

Теперь мои гости начали переглядываться в немом удивлении и любопытстве. Феррари вынул сигару изо рта и уставился на меня с совершенно остолбенелым видом.

– Да, – произнес я задумчиво, – старик, да еще наполовину ослепший в придачу… Кажется невероятным, чтобы красавица удостоила его взгляда, хотя бы и мимолетного. Но на моем пути повстречалась – позвольте мне выразиться, как шевалье Манчини, – не просто дама, а сущий ангел, и, знаете, ей моя внешность показалась не столь уж отталкивающей. И… словом… я женюсь!

Повисло молчание. Феррари слегка приподнялся с кресла – казалось, он собирался что-то сказать, но, видимо, передумав, смолчал; лицо у него побледнело. Тем временем секундное замешательство собравшихся быстро рассеялось, и все, кроме Гвидо, взорвались хором поздравлений, перемежающихся добродушными шутками и смехом.

– Распрощайтесь с весельем, граф! – воскликнул нетрезвым голосом шевалье Манчини. – Кто однажды расслышал райскую музыку в шелесте женского платья, тот может навек забыть о пирах вроде нынешнего!

И он удрученно покачал головой.

– Клянусь всеми богами! – вскричал Гуальдро. – Вот это новость, я потрясен! Не думал, что вы из тех, кто готов променять свободу на женщину. Всего одну женщину! Когда свобода дарует вам их десятками!

– Ах… – сентиментально протянул Салустри, – но если это жемчужина совершенства… алмаз без изъяна…

– Бросьте, Салустри, caro mio, вы на полуслове заснули! – оборвал его Гуальдро. – Это вино говорит, а не вы. Бутылка вас одолела, amico. Вы, любимец всех неаполитанок, и вдруг – об одной! Buona notte, bambino![58]

Я по-прежнему стоял, возвышаясь надо всеми, опираясь обеими руками о стол.

– Все, что сказал наш достопочтенный Гуальдро, – продолжил я, – совершенно справедливо. Меня знали как мужчину, который чурался прекрасного пола. Но когда прекраснейшая из женщин всеми правдами и неправдами пытается соблазнить меня… когда она пускает в ход свои несравненные чары, добиваясь моего внимания… осыпает совершенно особыми милостями, давая понять, что притязания на ее руку и сердце не будут расценены как дерзкая самонадеянность с моей стороны… Что еще остается, кроме как с признательностью принять дар провидения? Я был бы неблагодарнейшим из смертных, отвергнув столь драгоценный дар небес, и, признаюсь, у меня нет ни малейшего желания отказываться от того, что я считаю несомненным счастьем. А потому прошу вас оказать мне любезность – наполнить бокалы и выпить за здоровье и счастье моей невесты.

Гуальдро первым вскочил с места, высоко подняв свой бокал. Все последовали его примеру. Феррари поднялся, пошатываясь; напиток в его руке почти расплескивался от дрожи.

Герцог ди Марина с учтивым жестом обратился ко мне:

– Вы, конечно, окажете нам честь, назвав имя прекрасной дамы, за здоровье которой мы все готовы выпить с подобающим благоговением?

– Да, я как раз собирался задать тот же вопрос, – прозвучал хриплый голос Феррари. Губы предателя пересохли, слова давались ему с трудом. – Возможно, мы с ней еще не знакомы?

– Напротив, – отчеканил я с ледяной улыбкой, не сводя с него пристального взгляда. – Вы все хорошо знаете ее имя! Достопочтенные синьоры! – Мой голос звучал выразительно, внятно и громко. – За здоровье моей нареченной, графини Романи!

– Обманщик! – завопил Феррари, словно умалишенный, и в бешенстве швырнул бокал шампанского мне в лицо.

В одно мгновение все погрузилось в хаос. Гости разом покинули свои места за столом и окружили нас. Я стоял прямо и совершенно спокойно, вытирая носовым платком тоненькие струйки вина, стекавшие с одежды. Бокал просыпался осколками к моим ногам, при падении вдребезги разбившись о край стола.

– Вы пьяны или помешались, Феррари? – крикнул капитан де Амаль, хватая его за руку. – Понимаете, что вы наделали?

Феррари озирался по сторонам, словно затравленный тигр. Лицо его пылало, как у человека, которого вот-вот хватит апоплексический удар, вены на лбу вздулись, как натянутые канаты, хриплое дыхание прерывалось, точно после долгого бега. Яростно вращая глазами, Гвидо наконец уставился на меня.

– Будьте вы прокляты! – прошипел он сквозь стиснутые зубы, а затем, внезапно повысив голос до визга, вскричал: – Я своими руками вырву сердце из вашей груди, но заставлю вас умыться собственной кровью! – и рванулся вперед, намереваясь броситься на меня.

Маркиз Д’Авенкур перехватил его другую руку, сжал ее, словно в железных тисках, и внушительно произнес:

– Что-то вы слишком торопитесь, дорогой. Мы тут собрались не ради убийства. Какой дьявол вселился в вас и толкнул на оскорбление хозяина пира?

– Спросите у него! – брызгал слюной Феррари, вырываясь из рук французов. – Он сам прекрасно знает! Его спросите!

Все взгляды обратились ко мне с немым вопросом. Я молчал.

– В сущности, благородный граф не обязан давать никаких объяснений, – заметил капитан Фречча, – даже если допустить, что они у него имеются.

– Уверяю вас, друзья мои, – сказал я, – мне совершенно неизвестна причина этой вспышки, кроме того, что молодой джентльмен сам предъявлял претензии на руку дамы, чье имя так его разволновало!

На мгновение мне показалось, что Феррари задохнется.

– Претензии? – ахнул он. – Претензии?! Gran Dio! Нет, вы только послушайте! Послушайте этого жалкого негодяя!

– Ах, basta![59] – презрительно воскликнул шевалье Манчини. – И только-то, Феррари? Сущая безделица! Раньше вы