Коварь - Тимур Рымжанов

не входил промысел шкур, и поэтому я намеревался эту стаю просто уничтожить, вот будет хороший урок для моих стрелков. Но чтобы попусту не бродить по лесу, я в тот же вечер снарядил семерых охотников, дабы обшарили окрестности и сыскали, ту самую, стаю, или хотя бы ее следы.

Применить хоть ничтожное количество пороховых зарядов в этой охоте я считал полезным. Секретную технологию изготовления держал при себе, без огласки, даже от старожилов в собственном поселке. Испытывал только вдали от случайных свидетелей, лично без посторонних. Частично ведали тайну лишь мои верные спутники Наум и Мартын, которых от этой охоты даже сладким пряником не отвадишь, да Рашид, что так вовремя стал снабжать меня компонентами для производства. Я считал, что применение пороха, еще раз укрепит мою славу Ареда, колдуна, способного справится с любой проблемой, да так, что всем чертям в аду тошно станет. И ни какие волки-оборотни, да кикиморы с лешими в придачу ему, то есть мне, не помеха. На каждого найду управу, со всяким совладаю.

Уничтожить стаю волков, вывесить на всеобщее обозрение доказательства своей расправы, поддерживая тем самым репутацию, это просто корректива очередной пиар акции, не более того, как я думал, но не так все просто оказалось.

Дьявол! Я в этой дикости и сам становлюсь каким-то неадекватным! В таком темпе и с этими нравами, я вскоре начну на колья выставлять головы убитых врагов, коль такие появятся. Станет необходимо — так выставлю. В моем положении методами не брезгуют. Но моя сила не должна быть грубой, первобытной и примитивной. Мне достает образования и примеров из прошлой, цивилизованной жизни, чтобы уверенно удерживать свой, пока что очень хилый авторитет. Хитростью, коварством, интригами, технологиями, знаниями. На грубую силу, рано или поздно, всегда найдется адекватный ответ, а вот на хитрость, если она удачная, отреагировать будет не просто.

Авдотья и Еремей о чем-то шептались, стоя у изгороди дома. Чуть поодаль от них на поваленные бревна взгромоздился мужичонка, широкий в плечах, коренастый, плешивый с рябым лицом и выгоревшими колтунными прядями по бокам от ушей. Длинная борода была криво подрезана, на исподней рубахе под душегрейкой отчетливо виднелись свежие жирные пятна от еды.

— Вот, Аред-батюшка, Захар Семясейный, всех волков окрест Коломны повывел, стар стал, кадомить пошел по миру. Где лесом, где полем, на селищах работы спрашивает. Бобыль, вольный стал от боярской дворни, так теперь без кола без двора, просится к тебе, во служение, как только прознал, что ты волка побивать идешь.

— А здесь-то он откуда взялся?

— У купчишек на стругах, в подмогу на веслах работал. Рука у Захара крепкая, он славен тем, что всюду с булавой каменной промысел ведет. Ему что волк, что лось, что куница, что лиходей, всех булавой бьет.

— На охоту возьмем, что за дело, а коль покажет себя, так и определим, куда пожелает.

— Мне, батюшка, велика охота, подсобить тебе в добром деле, — сказал сам Захар, чуть поклонившись и запихивая шапку за пояс. — Люди разное про тебя говорят, а я всему не верю. Никому не верю. Брешите, отвечаю, что говорите, не ведаете! Вот мне и должно самому поглядать и после за слово ответить, потому как моему слову и любой кормчий, и конюх, и купцы с приказчиками верят, потому как мое слово покрепче чем, вот, моя булава!

— Я от своей стороны никого не гоню, Захар. Хочешь остаться, милости просим, в крепости всегда дело найдется. Будешь бездельник, впроголодь жить станешь, найдешь себе дело, так и бед знать не будешь. Вон у меня и курная уголь жжет, и кузня, и стекольный завод, и стены вот уж в четверть возвели.

— В моих краях так разумеют, что кузнец это тот, что железо мнет да соху кует. Оружейник тот, кто соху мнет да мечи кует, но, а тот, кто мечи мнет да оковы кует, тот у нас коварем зовется.

— Этот ты к чему, Захар Семясейный? Не хочешь ли сказать, что я силой на своей крепости народ неволю⁉

— Большое лихо ходит тихо, — ответил Захар уклончиво, разглядывая опустевшим, безразличным взглядом крыльцо моего дома.

— Мало тебе Захар, что батюшку Аредом ославили на всю мещеру, так ты ему еще в слове дерзком посмел сказать, что мастер он хоть и видный, а все одно Коварь! — Вступился за меня Еремей, повышая голос на старого охотника.

— Смотрел я мастеров твоих, да кузла. Не кузнеца та работа, не оружейник навострял, то коварь свое дело правит! Слово мое верное, слово мое крепкое! Вон как булава моя каменная.

— Ну, довольно! — возмутился я, теряя терпение и отходя чуть в сторону. — Шепни Науму на ушко, Еремей, чтоб приглядел за этим юродивым. Станет помехой, так пусть гонит взашей. Он с головой давно и сильно в раздоре, как я погляжу, а случись что, так и смуту мне тут подымет. Ну, уж дудки, обойдемся без провокаторов.

— У Захара волки всю семью вырезали, — пояснил Еремей, словно адвокат, вставая то на мою сторону, то на сторону собеседника. — Детей малых, жену любимую, отца с матерью. Говорят, он как домой воротился, такое увидал, мрачней тучи стал, онемел, осерчал, да стал всех волков побивать. Ты его батюшка не слушай, он коварей с той поры не жалует, как в полоне казарском побывал. Купцы коломенские его в тех краях признали да выкупили. Вот ему и чудится, что всяк кузнец — коварь.

— Я много слышал всяких баек про кузнецов. Сам рассказать могу — заслушаешься. И как нас только не называли, и что нам только не приписывали, но вот коварь, я и слово такое впервые слышу. Есть края, где говорят коваль, окрест Киева да того же Чернигова.

— Коварь и есть, — встряла в разговор бабка Авдотья. — Помню я твою работу, когда Матфеюшку, что медведица подрала ниткой да иглой штопал, все бормотал, все шептал. То не Аредов гиблый промысел. То ковари так людей правят!

— Ты Авдотья ведьма старая тоже туда же! А помер бы, твой разлюбезный Матфеюшка, чтоб ты мне тогда сказала.

— У Ареда бы помер, а вот у Коваря сберегся!

Бабка на мой вопрос ответила кратко, продолжая невнятные рассуждения, словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, сплетничала с невидимым собеседником, ссутулившись и пришепетывая: — За Перустом бывала, сама видала, варяги на Этиль ходили, коваря с собой водили. Кто им слово поперек скажет, они того рыть, да в цепи крепкие. А когда кто из варягов занеможет, опять же коваря звали. Вставали к берегу,