Мрачные сказки - Ши Эрншоу

женщине, которую я также люблю и которую не желаю обидеть? Как ей объяснить, что я сейчас сознаю, что вспоминаю?

Калла пересекает террасу, вырывает книгу у меня из рук и прижимает к груди так крепко, словно та хранит все ее тайны. А может, так оно и есть? Взгляд жены упирается в меня, изучает. В сапфировой синеве глаз вспыхивает разочарование. Что она сейчас вспоминает? И помнит ли что-нибудь?

Резко развернувшись, Калла заступает за порог и исчезает в коридоре. Мой мозг закипает, вспышки света заволакивает тьма. Мне требуется мгновение, чтобы среагировать, последовать за женой. И когда я нахожу ее на кухне, книга безобидно лежит на рабочем столе. Калла стоит возле мойки, из отвернутого крана струится вода. Вымыв руки, жена прикладывает ладони к тыльной части шеи – охладить кожу.

В доме тепло. Но летом так всегда, и нам остается лишь надеяться на то, что в распахнутые окна задует ветерок и успокоит нашу перегретую плоть. Я наблюдаю за Каллой и думаю: сколько раз она, стоя у мойки, намыливая губку и ополаскивая тарелки и стаканы, бросала взгляды в окно, на луг, тоскуя по тому, о чем не признавалась никогда вслух, даже себе? Возможно, не так часто, как она думает. И как когда-то думал я.

Я силюсь выдавить слова, но тщетно борюсь с комком в горле; грудь все сильнее сжимает боль. Калле надо узнать правду – правду, которая перевернет все, что она знала, – вернее, думала, что знала, – до этого. Тот человек, что сейчас стоит на кухне, – не настоящий я. И она — не настоящая Калла. Не та, кем себя считает.

– Калла? – окликаю я жену.

Она не отвечает мне взглядом, а, повернувшись к ящику, достает оттуда две ложки.

– Что ты делаешь?

– Мы проснулись, надо приготовить завтрак.

Приподнявшись на мысочки, она снимает с буфета банку с овсяной крупой. И, высыпая ее в миску, начинает что-то напевать – тихонько, себе под нос. Теперь я узнаю эту мелодию. Это песенка, которую напевала ночью Мэгги, пока бежала к пруду. Та самая, которую Калла якобы не знала. Так она сказала мне по дороге на общинное собрание. Она солгала.

– Ты знаешь эту песенку, – говорю я жене.

Калла прекращает напевать, но не отводит глаз от двух мисок, стоящих перед ней на рабочем столе.

– Я просто вспомнила ее… Это мелодия из детства…

Я подхожу к жене ближе:

– Ты говоришь мне неправду…

Калла все еще не смотрит на меня, но ее руки упираются в поверхность стола. Ладони почти вдавливаются в дерево, словно она собирается с духом.

– Эта песенка не из твоего детства…

Ее глаза медленно, миллиметр за миллиметром, поднимаются вверх. И наконец встречаются с моими.

– Что? – спрашивает Калла.

Почти механически, процедив слово сквозь стиснутые зубы. И тут я замечаю ее.

– Ты надела цепочку?

Она лежит на груди Каллы, крошечные книжечки собраны вместе. Рука жены тянется ее схватить, но губы остаются неподвижны, с них не слетает ни слова. Медленно я поднимаю со стола книгу. Жена следит за мной взглядом, ресницы ее подрагивают. Я жду, когда она пересечет пространство между нами и вырвет книгу из моих рук, но Калла только наблюдает – как марионетка, чьи руки и ноги безвольно висят и лишь стеклянные глаза продолжают по инерции вращаться с опаской под веками.

– Она здесь, – говорю я, пролистывая страницы. Я ищу колыбельную песенку, но ее поиск занимает у меня больше времени, чем я думал, – я ведь давно не заглядывал в эту книгу, с прошлой жизни. Но все-таки, найдя нужную страницу, я хлопаю по ней ладонью и, подойдя к жене сбоку, показываю ей. – Ты напевала эту песенку, потому что сама ее сочинила.

Калла переводит взгляд на страницу. Ее глаза больше не моргают, они начинают увлажняться. И я не пойму, то ли она вот-вот заплачет, то ли настолько сильно сфокусировалась на книге, что наконец сумела заглянуть в прошлое. Я снова пролистываю книгу – к началу, где на титульном листе напечатано имя автора, Мэгги Сент-Джеймс.

– Ты знаешь эту песенку, – повторяю я, – потому что ты сама ее сочинила. Ты написала эту книгу, Калла!

Она вздыхает, сглатывает, но глаза все так же не моргают. Положив книгу на стол, я достаю из заднего кармана поврежденную фотокарточку Мэгги Сент-Джеймс. Даже сейчас, глядя на нее, мне трудно соотнести наполовину различимую на искаженном снимке женщину, смотрящую в камеру, с той женщиной, что стоит передо мной на кухне. Мой разум отказывается в это поверить, совместить два образа вместе.

Калла проводит по фотокарточке пальцами – медленно, словно пытается осязать все линии, все черточки женского лица. И когда она поднимает глаза, я вижу в них страх. Губы Каллы начинают дрожать. Я хочу броситься к жене, привлечь ее к себе, обнять, когда она вдруг открывает рот.

– Я знаю, – произносит она, блуждая взглядом по сторонам. – Я помню это. Я… я вспомнила историю об Элоизе еще до того, как стала читать книгу. Я вспомнила каждое слово в ней.

Я не киваю и не двигаюсь с места, просто смотрю на жену, хочу к ней прикоснуться, заглушить все слова, чтобы они не уничтожили нас правдой, – отринуть прошлое, погребенное внутри каждого из нас, стереть его, заставить нас обоих его позабыть. Но не могу. Я не знаю, как это сделать. Правда настигла нас и теперь гложет души обоих, не желая быть проигнорированной.

– Я не твоя жена, – бормочет Калла, и влага из-под век выплескивается на щеки. – Ненастоящая…

Я вижу по ее лицу: воспоминания вихрятся в ее памяти, смущают ее разум, раздирают Каллу на части. Ей больно говорить это вслух.

– Я напугана…

Слезы уже ручьями льются по щекам, капают с подбородка. И я наконец притягиваю ее к себе, глажу ее по маленькой головке, ерошу пальцами темные волосы. Темные волосы, которые она красила, чтобы скрыть их русый оттенок.

Калла поднимает голову, ее сердце бешено колотится, так что отдается у меня в груди. Перед тем как заговорить, она нервно вздрагивает, словно опасается услышать, как сама – вслух и громко – произносит эти слова:

– Я Мэгги Сент-Джеймс.

Калла

Я тереблю пальцами крошечные книжечки, подвешенные на цепочке. Пересчитываю их по привычке. Привычка – это то, что я делала прежде. То, как обычно поступала Мэгги Сент-Джеймс, пока не пришла в этот лес и… все позабыла.

Пальцы отрываются от цепочки, я прикрываю рукой глаза. Утреннее солнце поднимается над соснами и елями; полумрак напоминает мне о долгих