Мрачные сказки - Ши Эрншоу

Тео чешет затылок.

– Нет, – решительно возражает он. – Леви пытался уничтожить цепочку и листок; он не хочет, чтобы мы узнали о том, что Тревис с Мэгги здесь были. Он пытался утаить все, что с ними случилось…

На какой-то миг лицо Тео сковывает страх. Таким напуганным я никогда его не видела.

– Возможно, все не так, как мы думаем.

– А как? – спрашиваю я, прекрасно сознавая, что ответа у Тео нет.

Но мне хочется сказать ему что-нибудь. Все равно что. Лишь бы замедлить отчаянное биение собственного сердца. Быть может, мы – под стать Элоизе из книжки – страшились совсем не того. А бояться нам следовало того, что находится здесь, в Пасторали, в пределах наших стен и границ. Чудище уже в замке, оно уже раздирает людей на части, а мы продолжаем вглядываться в лес и ждать, что оно явится нам оттуда.

Здесь уже произошло что-то плохое. Что-то, что кричит внутри меня и взывает ко мне, молит выяснить правду.

Лисы и музеи

Отрывок из книги первой в цикле «Элоиза и Лисий Хвост»

Обретенная сила пришлась Элоизе по нраву. Она пронзила ее тело, как электрический разряд – ствол дерева во время грозы. Разлилась по венам, по всему телу. Элоиза приняла ее быстро, как будто была создана для темноты, для черных мыслей, забродивших в голове.

И Лис, за которым она побежала в лес, теперь испугался ее – он понял, чем она стала, во что превратилась. И все же у него не было иного выбора, кроме как повиноваться ей, слушаться ее повелений, сопровождать ее в лесу, охотиться на кроликов, когда она бывала голодна, спать рядом с ней и согревать ее, когда она замерзала и уставала. Потому что Элоиза уже не помышляла о возвращении в свою клубнично-розовую комнату в родительском доме на опушке леса.

Отныне она станет пропавшим ребенком, исчезнувшим прямо из своей постели, в которой заснула одной холодной осенней ночью. И родители никогда не узнают, украли ее или она убежала сама и где-то потерялась. На уличных фонарях расклеят объявления о ее пропаже, поисковые собаки будут рыскать по лесу, но так и не найдут исчезнувшую девочку.

Теперь Элоиза всецело принадлежала лесу. Она стала тенью. Свирепой, воющей сущностью, услышать которую можно было в полнолуние. Она превратилась в чудовище, являющееся детям в ночных кошмарах. Ведь именно так сотворяются монстры – из самых невинных и добрых существ.

Би

Я просыпаюсь. Запах гнили ощущается повсюду. И в ноздрях, и вокруг. Я лежу скрючившись, подтянув к подбородку колени, уткнувшись лицом в холодную грязь. Подол платья порван – нитки зацепились за камень в нескольких футах от меня. Но я не знаю, как я здесь очутилась. Я лежала в постели Леви, его руки гладили мои волосы, пальцы лениво блуждали по веснушчатому лицу. А теперь я лежу на твердой почве… И в моей левой руке поблескивает нож.

Гладкая деревянная рукоятка зажата стиснутыми пальцами. И едва я распрямляю ладонь, как мышцы руки простреливает боль, на которую откликается судорогой большой палец. Отбросив нож в грязь, я с усилием приподнимаюсь. В ушах звенит, звуки вокруг то сливаются в дикую какофонию, то становятся пронзительно-ясными.

Где-то в отдалении течет ручей; среди деревьев за моей спиной гуляет ветер. И я сознаю: я не в общине, а по другую сторону границы. И ничего не помню. Я не помню, как покинула дом Леви, как прокралась по коридору от его спальни до возвращения жены. Я не помню, как бродила по лесу с ножом в руке. Откуда у меня этот нож?

Я не могу собраться с мыслями, в голове туман, и я не в состоянии выудить из него хоть какие-то воспоминания. Еще усилие – и я сажусь, подобрав под себя ноги. Стряхиваю мертвые листья, прилипшие к коже. Должно быть, я долго бродила по лесу, цепляясь подолом за колючки и зазубренные камни. А потом рухнула в грязь и забылась странным сном, больше походящим на небытие.

Я дотрагиваюсь пальцами до щек, до глазниц. До чего необычное ощущение! Как будто я провалилась в бездну и теперь выкарабкиваюсь наверх… Я не в первый раз заснула за пределами долины, за граничной чертой Пасторали. Но я впервые не помню, как сюда попала. Последние несколько ночей я часто переходила ручей и вступала в неприкосновенный лес – я позволяла себе быть неосмотрительной, безрассудной. Я прикасалась к раненым вязам и призывала в свое тело болезнь. Но она так и не поселилась в нем.

Справа от меня что-то проносится. Но это всего лишь какое-то ночное существо – полевка или летучая мышь, что ищет объедки, оставленные более разборчивыми дневными животными. Пошарив рукой по земле, я нахожу нож; его лезвие острое, но заляпано грязью. Крепко зажав его рукоятку в кулаке и держа лезвие сбоку, я поднимаюсь на ноги.

Откуда у меня нож? Для чего он мне? Я прикладываю к левому глазу ладонь – чтобы он не дергался. Неужели я кого-то ударила этим ножом? Но кого? Леви? Но на лезвии нет запаха крови – этого жуткого металлического душка, от которого противно щиплет в носу. Нож пахнет лишь землей и деревом, пряной сладостью свежего сока. При пробуждении я крепко сжимала его в руке. Похоже, я вооружилась им для защиты по какой-то неизвестной причине.

Ноги дрожат, и, чтобы устоять, я хватаюсь за дерево. В ладонь впивается грубая, чешуйчатая кора ели; сочный и душистый аромат ее хвои витает в воздухе. А потом мои пальцы нащупывают его – сок, струящийся вниз по стволу и похожий текстурой на мед, липкий как клей. Рука прослеживает его путь до трещины в мягкой древесине. Я чую ее запах – этот характерный аромат свежеколотого дерева нежно-зеленого цвета.

Ель больна. Кора отшелушивается от ствола, пытаясь отмежеваться от гнили. Мои пальцы скользят по краю раны, нащупывают ее форму – зазубренную, кривую, длиной примерно в три фута. Эта трещина появилась совсем недавно – древесина внутри еще свежая и нежная.

Весь лес инфицирован. Отступив от больной ели, я поспешно ухожу из леса – в безопасный предел Пасторали. Грудь гложет страх. Страх не только перед ветрянкой, но и перед чем-то другим. Только мне пока непонятно, перед чем. Этот страх уравновешивает нож в моей руке; он успокаивает меня. Выйдя на знакомую тропку, я устремляюсь к фермерскому