Подвиг пермских чекистов - Н. Щербинин

Шляпников хорошо знал, что это не случайность, не прихоть войны, а система, результат политики фашистской Германии. «Противник должен обнаружить действительно тотально сожженную и разрушенную страну...» — такова была директива Гиммлера. И фашисты безжалостно убивали, жгли, крушили, а что удавалось — увозили в Германию. Если, конечно, Советская Армия или партизаны не заставляли их поспешно бежать с места очередного преступления. Вместе с фашистами, словно соперничая с ними в ненависти ко всему нашему, это черное дело вершили изменники — всякие бургомистры, старосты, полицаи и прочий сброд.

Теперь, когда почти каждый день с боями преодолевались километры территории, побывавшей под пятой фашизма, чекисту Шляпникову было просто необходимо работать так, чтобы от справедливого возмездия не ушел ни один военный преступник, ни один его пособник. Не только должность, но и совесть советского человека этого требовала. И он, почти лишив себя и сотрудников отдела сна, работал, работал, выявляя пособников фашистов, ведя их поиск, мгновенно реагируя на каждый сигнал. Бывало и так, что удача приходила вроде бы случайно. «Случайно» — это в том случае, если начисто забыть о характере Александра Демидовича, если не вдуматься в сущность чекистской работы. Так, уже на правом берегу Днепра при прочесывании местности был задержан мужчина лет сорока — осанистый, с неторопливыми движениями и седыми висками. Документы у него оказались в полнейшем порядке, однако Шляпников задержал его. Почему задержал? Ведь о себе он рассказывал вроде бы правду: когда его деревня оказалась оккупированной, бежал в лес, где в полном одиночестве отсиживался до этого счастливейшего в его жизни часа — прихода родной Советской Армии. Больше того, еще патрулю, задержавшему его, он заявил, что идет в соответствующие органы. С повинной идет.

Ему был задан вопрос:

— Почему не стали партизаном? Или не знали, что они вообще есть?

Ответ последовал без промедления:

— Боялся идти в партизаны: они ведь сами нападали на фашистов, значит, сами на себя огонь вражеских автоматов вызывали. — Помолчал и добавил, как бы искренне стыдясь того, что говорил: — Смерти я больше всего боялся и боюсь. В бою ли, от болезни ли — все равно боязно.

— Сколько же времени вы в одиночестве прожили в лесу? Так сказать, добровольцем-отшельником?

— Считайте, два годочка там канули.

— А одежда у вас вполне приличная для теперешнего времени, никак не подумаешь, что вы в ней в лесу, где и сырость, и копать от костра, столько лет проходили. Да и лицо у вас... Короче говоря, на изголодавшегося вы не похожи.

— Виноват, — потупился допрашиваемый. — Все эти два года, чтобы выжить, подворовывать приходилось. Больше, конечно, еду разную... А тут, как только наши пришли, как надумал к вам явиться, чтобы покаяться, заглянул в одну хату, хозяевами покинутую. Ну и...

На все вопросы задержанный отвечал без раздумья, но что-то угодливое мелькало в его глазах. Даже тогда, когда ему было сказано, что за воровство можно и в тюрьму угодить, в глазах, на лице его не было ничего, кроме покорного согласия на любое наказание. Может быть, он от фронта там укрыться хочет? Тогда ему сказали, что за воровство, конечно, полагается тюрьма, но время сейчас военное, а возраст у него призывной, так что скорее всего на фронт отправиться придется. И опять ничего в его глазах, кроме покорной радости!

Словно забыв, о чем шел разговор, Шляпников разложил перед собой карту Украины и требовательно спросил, в каких районах за эти два года побывал задержанный. Последовал ответ: почти всюду, а точнее — везде, кроме двух самых восточных ее районов, расположенных рядом.

Приказав увести задержанного, Шляпников немедленно послал запросы в эти два района: дескать, не числится ли в списках вражеских пособников гражданин Будакин. Подумав, написал еще один запрос, теперь в тот район, где, по словам Будакина, он проживал до войны.

Ответы пришли довольно скоро. Два из них были совсем одинаковые: нет, в указанном районе Будакин среди фашистских пособников не числится. А вот в третьем ответе была маленькая зацепочка: «Указанное лицо исчезло из деревни еще до прихода фашистов. Оно значится в числе дезертиров».

Казалось бы, опирайся на последние данные, оформляй дело и передавай его куда положено. Но Шляпников вызвал своего заместителя и приказал уже завтра на рассвете выехать с задержанным в те районы, откуда пришли отрицательные ответы; и обязательно сделать так, чтобы местное население увидело задержанного.

Как потом рассказывал заместитель, чуть ли не в первой же деревне одна из пожилых женщин, стоявших у колодца, вдруг схватила палку, валявшуюся на земле, и бросилась к задержанному, завопив:

— Бабы! Вот он, Карась проклятый!

С этого эпизода и началось полное разоблачение ярого пособника фашистов. Припертый к стенке многими свидетельскими показаниями, он сначала был вынужден сознаться в том, что в недавнем прошлом творил наравне с фашистами. Но чекисту Шляпникову этого теперь было мало: он хотел знать все, и с самого начала. И оказалось, что этот тип, в довоенное время известный согражданам как Будакин, на самом деле был сыном купца второй гильдии Николаенко, расстрелянного за активное участие в антоновском мятеже: столько невинной людской крови было на руках расстрелянного предателя.

И вот долгие годы он жил в Витебске, занимая скромную должность счетовода в одной из маленьких контор. За порогом ее зубами скрежетал от жгучей ненависти ко всему советскому.

В сороковом году переехал в эти края. Вернее, не просто переехал, а убежал от жены. Появилось подозрение, что она кое-что узнала. От кого узнала? Да он сам имеет дурную привычку разговаривать во сне.

Когда фашистская Германия напала на нашу страну, он от радости чуть не заплакал и при первой возможности сам явился в фашистскую комендатуру, заявил: «Вот он я, Григорий Афанасьевич Карась. Готов верой и правдой служить новому порядку. Что прикажете, то и буду делать».

Почему присвоил себе чужую фамилию? Так ведь хотя у германа и была силища, хотя он и пер оголтело, но в душе все же таились сомнения в его победе. Так сказать, для страховочки под чужой фамилией укрылся.

Вроде бы складно рассказывал, а у Шляпникова новые сомнения: плохо верилось, чтобы гитлеровцы приблизили к себе человека, не собрав о нем точных сведений.

И снова допросы. До той поры, пока не последовало признание: «Под своей фамилией я пришел к фашистам». Сделал Николаенко-Будакин-Карась это признание — немедленно возник новый вопрос:

— Почему же народу вы известны как Карась?