От Гринвича до экватора - Михаил Озеров

Невероятная история! И я сам, пожалуй, не поверил бы в нее, если бы не стоял в Тун Моринге над рвом, заполненным останками людей (тогда тела еще не успели захоронить), если бы не поднял с земли дубинку из черного дерева с запекшейся на ней кровью (именно она служила орудием расправы), если бы не отпрянул, натолкнувшись в густой траве на человеческие черепа и кости, а потом, пересилив себя, не сделал снимки, которые сейчас лежат передо мной.

И если бы не провел целый день с Тхай Сет. Хрупкая, она будто светилась сквозь желтую блузку. Худые руки, тонкие длинные пальцы. Из-под косынки выбились темные волосы. А в глазах, даже когда Сет улыбалась, оставался ужас.

Да и как ему не оставаться! Попутчица рассказала, зачем она едет в Пномпень. Там видели ее сестру, единственного близкого человека, который уцелел. Родителей Сет потеряла четыре года назад. Когда солдаты в черной форме вошли в Свайриенг, они стали выталкивать всех на улицы. Мать Сет замешкалась — собирала вещи, и ее скосила автоматная очередь. Отец лежал больной, и «освободители» выбросили его из окна. А Сет, мужу и сыну велели встать в длинную колонну и погнали по пыльной дороге.

После «беседы» со старостой коммуны каратели вывели сына и мужа на середину деревни и сожгли.

Возле моста через Меконг, в шестидесяти километрах от Пномпеня, царило оживление. Здесь раскинули лагерь те, кто возвращался в столицу. Куда ни глянешь — тележки с нехитрой утварью, их тянули сами люди. Колесом служило что угодно: ржавый автомобильный обод, маховик от швейной машинки, сбитый из поленьев кругляш, даже небольшой мельничный жернов.

Реже попадались повозки, запряженные буйволами. На раме велосипедов — ящик из досок и бамбука, в нем лежали мешочки с рисом или маниокой, спальные подстилки. Велосипеды часто тащили на ободах — полпотовская охранка порезала шины. Еще одна типичная картина — детские коляски, заполненные продуктами, посудой. Правительство предоставляло транспорт тем, кто ехал домой, однако многие так хотели побыстрее вернуться, что предпочитали добираться собственными силами.

У моста притулился рынок. Нет, купить в нем что-нибудь было нельзя, а обменять можно. За кусок мыла давали две дюжины бананов, за курицу — килограмм риса.

— Это первый у нас рынок. Разве я могла подумать, что опять будут рынки! — По лицу Сет медленно ползли слезы. — Сказать, о чем я сейчас мечтаю? О том дне, когда войду в класс — я по профессии учительница. Войду, а за партами — мальчики и девочки в школьной форме.

В этот момент ее окликнули. Сет радостно замахала рукой кому-то из рабочих, которые восстанавливали взорванный полпотовцами мост.

— Мы вместе учились в лицее. До свидания. В Пномпене обязательно разыщу вас, — крикнула, вылезая, попутчица.

Подошел паром. Наша машина въехала на него. Пока пересекали Меконг — широкий, полноводный, его не зря нарекли «отцом рек», — мужчина лет сорока отвечал на вопросы: почти все возвращались домой и беспокоились, что их ждет.

— Вы — наши помощники, народная власть надеется на вас, — говорил мужчина. — Не раз граждане информировали нас об агентах Пол Пота, которые пытаются затеряться среди возвращенцев. Палачей ненавидят все.

И вот мы опять на твердой земле. Последние километры пути. Наконец кхмерский солдат, проверив документы, отчеканивает:

— Можете ехать.

Мчимся по Пномпеню. Прямая улица освещена, вокруг ни души.

Останавливаемся у гостиницы «Пном». С давних пор она считалась лучшей в городе. При Пол Поте — с семьдесят пятого по семьдесят девятый год все гостиницы, кроме «Пнома», были закрыты.

Нас встречает директор отеля. После обмена приветствиями он предупреждает: могут быть перебои с электричеством.

Директор как в воду глядел: мы еще не успели получить ключи от номеров, а свет погас. На этот случай в гостинице припасены свечи. Я поднялся на второй этаж, нашел свою комнату, и тут лампочки опять зажглись. Я распаковал чемодан и лег на кровать. Но заснуть не мог, проходили часы, за окном уже стало светло, а перед глазами все стояла хрупкая в желтой блузке женщина.

А ведь я, казалось, был готов к этому: знал о трех миллионах убитых, о чудовищном заявлении Пол Пота: «Из восьми миллионов жителей Кампучии нам нужен только один».

Я знал, что страну многовековой культуры и высокой цивилизации превратили в гигантскую тюрьму, отбросили на столетия назад.

Один из немногих зарубежных журналистов, допущенных в те годы в Кампучию, корреспондент японского телеграфного агентства с недоумением задавал вопрос: «Где еще в мире есть государства без городов, без денег, без личной собственности и где еще заставляют работать двенадцати-тринадцатилетних детей?»

Другие западные журналисты ставили вопрос резче и откровеннее: где еще настолько жестоко истребляли целую нацию? Нацию прекрасную, трудолюбивую, мужественную. «Кхмеры, — писал французский исследователь Андре Миго, — отличаются миролюбивой душой, врожденным благородством, наивной и добродушной веселостью, которые составляют очарование этого милого и мягкого народа».

Еще в 1978 году я встречался во Вьетнаме с кампучийскими беженцами. Студент из Пномпеня рассказывал:

— Когда сменилась власть, наш университет сразу закрыли. Мои учителя и друзья один за другим начали исчезать. Я понял, что задумано истребить всех, кто «заражен» культурой. Я уехал в деревню и притворился неграмотным крестьянином. Благодаря этому остался жив.

Да, о том, что творилось в Кампучии, было известно. Но одно дело читать, слышать, смотреть по телевидению и совершенно другое — побывать в стране, увидеть собственными глазами.

Потом были другие встречи, поездки, впечатления. Но я, думая о Сет, задавал себе и окружающим один и тот же вопрос: почему прежние правители Кампучии решились на подобное варварство, на преступление против целого народа?

Постепенно стало ясно: только безжалостно истребляя людей, они могли рассчитывать на внедрение своей концепции общественного устройства. Надо было превратить человека в землеройную машину, убить в нем все человеческое. Шла погоня за утопией абсолютной уравниловки.

Никаких городов, они создают неравенство. Никаких социальных классов. Врачи, лекарства? Чушь — деревья и трава куда лучше всяких «западных ядов»! Квартиры, мебель? Буржуазный быт, с которыми следует раз и навсегда покончить; земля, в крайнем случае хижина на ней — вот что отныне твое жилище. Деньги подлежат немедленному уничтожению. Книги тоже, они напичканы буржуазными идеями. Образование? Ни к чему: лопата куда полезнее карандаша, нужно учиться одному — работать в поле.