Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

склонен к критиканству: умел видеть любой изъян в действии или ж только намеренье, но редко подсказывал истинно разумный поступок. Можно сказать, он скорей расслаблял и отвращал, больше предусматривал, чем стимулировал. А моя мудрость, как я уже говорил, теперь почти онемела, но в ее молчанье угадывался намек на мое предстоящее служенье, которое ему виделось служеньем особого рода – никак и не силой, и не физической подмогой.

Я вдруг вспомнил мне оставленную пустую пропись. Может, это внезапно нахлынувшая гордыня, но я лишь укрепился в чувстве, что ни кому, как мне, предстояло ее заполнить какими могу словами (кажется, на это намекало многозначительное молчанье моей немногословной мудрости). Не скажу, что я это чувствовал своей обязанностью, скорей правом, как одного из соавторов легенды, а не беззаконно в нее вторгшегося иноземца. Не я нашел этот сюжет о бедном подвижнике, будто стремившемся расколдовать, сделать вновь живым этот мир, так скованный догмами, что стал хрупким, кристаллическим, а он меня сам отыскал со своими необходимыми подробностями, а также и умолчаньями, которые еще и поважнее. Он мне послужил необходимой подмогой, когда моя судьба, и будто судьба человечества, как шарик, зависла на ребре, еще не ведая, куда ему покатиться (уже сказал, что не подсчитывал здесь проведенные дни, но эта заминка с непредсказуемым исходом осталась неразрешенной; по крайнем мере, так мне кажется, когда-то нырнувшему в яму, где время стоит). Именно в такие вот томительные паузы, не столь уж редкие замиранья истории всегда и должно явиться мечте о чистосердечном Французике. Я ее подхватил будто из воздуха, выстрадал, коль можно сказать, со всех сторон обмечтал и вымечтал, приобрел с ним хотя б даже и пародийное сходство, низвел себя до нуля, чтобы так вырваться из рутинного коловращенья будней; пожертвовал всем, что имел, хотя это уж невеликая заслуга: мне еще прежде опостылело мое именье, как обязанность и обуза. Я теперь почувствовал, что мое намеренье, теперь до конца вызревшее, надо осуществить не медля, чтобы то не успело перезреть (знаю по себе, что перезревшие планы, загнив, отравляют душу, как любые гнойники губительны для здоровья).

В созревшем намеренье, я сейчас действовал только по наитию, даже не прислушиваясь к своим внутренним советчикам. Теперь я покидал насиженное место, уверенный, что уже не вернусь никогда, хотя, как и положено добросовестному автору, не представлял, каким точно финалом завершится иль разрешится мой роман. Оставаясь человеком привычки, я испытывал некоторую грусть, покидая освоенное место, тем более навсегда. К тому ж лишившись привычного, хорошо присмотренного ракурса, я боялся, что для меня вдруг да разверзнется хаос, то есть угожу во всегда распахнутые объятья демона-путаника. Даже, если предположить, что мое бденье на этой скале было лишь формой безумия, все-таки привычным, освоенным, а нормы я теперь уж наверняка себе не верну, – да ее б и отверг с презрением. Значит, ждет новое безумие в его непредсказуемом виде, с его уже другими виденьями, другой фантазией, обновленным воображением.

Уверенный, что поступаю, как должно, я тут искоренил все следы моего пребывания. Вовсе не заметал улики (к чему это?), а, скорей, чтоб не мучил соблазн сюда когда-нибудь возвратиться. Я видел свой окончательный разрыв с этим облюбованным местом. Свой шалашик, условное, но четко обозначенное, местопребыванье, я принес жертву братцу-огню. Вмиг от него осталось лишь только пепелище. Я уходил в мир налегке, в чем сюда и пришел, за исключеньем разве что посоха, мне теперь необходимого для ходьбы. Был бы рад стереть свои записи, чем пометил округу, но те въелись накрепко в небеса и камни, впрочем, вряд ли представляя интерес для кого-либо другого, да и ключик от шифра у меня затерялся.

Запись № 15

В этот раз путь мне дался легко. Воспрянувший дух и озабоченный разум (точней, они оба, вкупе с подголоском) отмели всяческие придирки моего казавшегося столь требовательным тела. Я услышал, как, судя по раскатистому звуку за моей спиной, наконец рухнула скала, что надо мной нависала, всегда тревожа, и теперь я шагал по накренившейся плоскости, без труда удерживая равновесие, но только не решаясь оглянуться на прошлое, чтоб не застыть соляным столбом (мой давний, откуда-то вычитанный страх). Огибал валуны, усыпавшие дорогу, причем так и не потеряв до конца прежний ракурс, себя будто наблюдая сверху. Зрелище было именно что кинематографическое, думается, эффектное: маленький человечек, одетый во власяницу, пробирался меж гигантских камней. Вдоль моего пути, сменялись одна за другой печальные картины разора, притом что весна, будто поверх катастрофы, цвела с прежней силой. Пафосный храм, творенье холодного, рассудочного таланта, устоял, но теперь скособочился, подобно Пизанской башне, навек запечатлев свое падение, а от уютного домика, где я недавно был принят с чистосердечным радушием, осталась лишь груда булыжников, – надеюсь, как недвижимость он был предусмотрительно застрахован и вежливая чета теперь не останется в нищете и бездомной.

Я миновал на пути железный столбик с табличкой «Allarme!», предостерегавшей от некой опасности, еще свежей, – но, возможно, и давней, поскольку он не стоял навытяжку, а успел покоситься. Однако городские ворота оказались на месте и без единой трещины, в очередной раз уцелев средь исторических, а также геологических превратностей. Я боялся увидеть город в руинах. Однако нет, побитый, искореженный, напуганный до смерти, с наглядными признаками разора, вроде разбитых стекол и кое-где надтреснувших стен, он все ж не превратился в Помпеи. Можно сказать, что город представлял картину безвластья и нарушенного быта: его улицы, переулки и тупики, где в одиночку бродили угрюмые жители, теперь казались бесцельны. Истошно вопияли залысины площадей с низвергнутыми свидетельствами былой славы. Городская мелодия, к которым я всегда бывал чуток, теперь сделалась неуловима, – чересчур много нот из нее выпало. Однако твердое наитие меня вело разоренными улицами, я уже догадался, куда именно. Резную дверь узнал сразу, она только треснула вдоль, располосовав надвое пухлых ангелов, похожих на амуры. Дом, как и прежде, смотрелся покинутым, но было заметно, что соседний сарайчик подновили совсем недавно, будто вчера: еще не успела высохнуть свежая, едкая на запах краска. Как я и надеялся, не всем тут безразлична было загаженная легенда. Но, может быть, этот легендарный хлев всего лишь одна из приманок для любопытствующих туристов, учитывая, что и этот вроде б и неподвластный времени городок был отчасти задет повсеместным туристическим бумом.

Я испытал верное чувство, не требующее подтвержденья ни первым, ни вторым разумом, ни тем более их подголосками, что именно сюда я зигзагами, извивами шел всю жизнь сквозь череду мусорных будней. Был не удивлен, что