Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

После развилки дорога забирала вверх, так что мне приходилось время от времени делать остановки, чтоб перевести дыханье. Слева вдали мерцало зеленью живописное озеро. Химические стоки сделали его непригодным для купальщиков, притом наделили дивной красотой. Помню, как не раз я, отнюдь не созерцатель природы, с восторгом наблюдал закат: мешавшее зеленое с красным величавое погруженье солнца в проем меж двумя островками, побольше и поменьше. Великолепное зрелище, почти нереальное, будто вдохновенный вымысел большого художника, на которые недаром богат здешний край. И надо ж: озерцо как-то выпало из моей памяти наряду с другими изъятьями, обеднившими местный ландшафт, но теперь о себе напомнило. Дальше, хорошо мне известная, многократно хоженная, дорога, делает размашистый вираж, затем устремляясь прямиком к городским воротам. Мой пунктирный путь уже длился не один час, судя по солнцу, успевшему одолеть четвертушку своего полукруга. Пора бы уж показаться городскому холму с руинами княжеской цитадели на самой верхушке. Но дорога, сперва стекавшая под уклон в мелкую котловину, затем, устремившись вверх, обрывалась на горизонте. То ль нечто случилось со здешним пространством, то ль мое одряхлевшее тело (имею в виду слабеющее зренье и общую хилость, растягивающую пространство) тут внесло свои коррективы. У меня явилось дурное чувство, что путь может оказаться вечным. Я шел к людям, но так и не встретил ни единого. В том можно было заподозрить экивок моей памяти, вновь открытой проделкам бесенка-путаника, но я предпочел рациональное объяснение: в конце концов, может, это просто был выходной день, притом в несезон.

Но вот по правую руку все ж показалось хорошо знакомое строенье, моя память лишь чуть его подправила: замок, превращенный в постоялый двор, или же корчма, так стилизованная для туристов. Мне ль не узнать его, несмотря на абсолютный разрыв, меня отлучивший от былого? (Его представлял в виде зияющего пробела, где канули прежние годы, источенные мелкими обидами, бедами, провинностями, как и незначительными триумфами.) Именно здесь когда-то нотариус, похожий на гробовщика, мне пытался продать за кватроченто, кажется, тысяч в европейской валюте местную легенду. А позже, когда я, вернувшись, обнаружил свой парадизо как-то смеркшимся, будто потускневшим двойником того прежнего, что я счел в некоторой мере диалектикой, вместо веселого, всегда приветливого толстяка-хозяина меня встретила усатая мрачная тетка, его предполагаемая наследница. Я не подсчитывал лет, но, может статься, и та уже давным-давно померла, но, значит, оставив придорожную корчму в заботливых руках, судя по ее не обветшавшему за годы, а, наоборот, подновленному облику. Раньше я посещал его туристом-американцем, то есть лицом уважаемым, хотя вряд ли вызывавшим симпатию, а теперь заявлюсь попрошайкой. Я и опасался (не я целиком, а, пожалуй, только мой желудок), но и надеялся вдруг обрести совершенную радость из притчи, что мне когда-то поведал испанский сценарист. То есть что новый хозяин меня погонит пинками, выставит вон, как назойливого бродягу, отказав даже в корке хлеба. Но, честно говоря, на это была небольшая надежда, учитывая, как я говорил, прохладное, но твердое, воспитанное веками, доброхотство здешнего населения. Если и могут оскорбить, так лишь брезгливым выраженьем лица, что недостаточный повод для совершенной радости.

Могу сказать, что в этом кабачке я едва ль не обрел совершенную радость, хоть и вовсе иного рода. Там уже хозяйствовала не усатая матрона, а молодой парень, должно быть, ее сын, внук или правнук. Он не только не выгнал меня пинками, но принял как почетного долгожданного гостя. В пустом кабачке, со своей беременной, на последних уже сносях, супругой они только что не омыли мне ноги. Угостили щедро, и мой стосковавшийся по еде желудок не проявил разумной сдержанности, отчего сейчас резь в животе и частые позывы к оскорбительным для человека проявленьям нашей телесности. Оба мне лопотали нечто на своем музыкальном языке, но, видно, размякнув от непривычных тепла и сытости, я растерял даже и малую горстку мной выученных словечек. Но суть была и без слов понятна: не думаю, что эти люди, при всем их простодушии, меня и впрямь приняли за героя им наверняка с малолетства знакомой легенды, но я был все ж напоминаньем иль назиданьем, будто посланцем из иного, небудничного мира, где неуклонные законы бытия смягчены благодатью. Примерно так я ощутил их чувство, определить которое они сами навряд смогли бы. А уж я тем более: за годы иль века уединения отвыкнув от человеческих особей в их единичной индивидуальности, я лучше улавливал помыслы людских общностей, тем самым даже и прозревая их судьбы.

Эти приветливые люди, уверен, коль я проявил бы малейшую готовность, даже были б согласны навсегда мне предоставить кров и свою опеку. В том заключался некоторый соблазн, но именно для моего тела, пока все-таки не овладевшего душой и разумом. После как никогда остро пережитой зимы я получал какое-то животное удовольствие, притулившись возле камина, но даже и вообразить не мог, что воспользуюсь добротой хозяев, им жестоко отплатив за гостеприимство: такая невесть откуда обрушившаяся на них странность наверняка уничтожит, подорвет их уютный быт, даже если я буду себя вести тишайше, вроде ленивого кота, жиреющего на хозяйских хлебах. (Что за гадостная мысль!) Но главное, я ж понимал, что это будет с моей стороны дезертирством, жалкой капитуляцией, что перечеркнет всю мою жизнь от начала до конца, с ее детско-юношескими мечтами, бесполезно суетливой середкой, несчитаными годами вольных раздумий и чувствований, и нынешней, уже почти вызревшей готовностью к героическому служению.

Подозреваю, что мне оказавшая почет пара, меня отпустила даже с некоторым облегчением. Пусть я теперь и умялся до человеческого размера, уже неспособный, как было недавно, коснуться руками туч иль, вытянув ноги, ими упереться в горизонт, но все же отнюдь не пропал мой душевный переизбыток (куда ж ему деться?): вся громада вдохновенных фантазий и жизненных постижений, что вряд ли можно отличить одно от другого, непримененных (иль неприменимых) мечтаний, как и множество неосуществленных (может, и не осуществимых), но и не вовсе похороненных планов. Не скажу, чтоб то был тяжкий груз (душа, понятное дело, легче воздуха): я его представлял в образе каких-то нематериальных взвихрений, клубящихся вокруг меня ураганчиков, по неким собственным законам то налетавших порывами, то вдруг стихавших надолго. Чую, что, разгулявшись вовсю, такой ураган, способен опрокинуть вверх дном этот домик с его вековечным уютом. Короче говоря, я покинул его лишь только с небольшим сожалением и обратный путь одолел вполне бодро, сейчас не как инвалид, взлетев на свою вершину единым махом, притом что обильно нагруженный провизией, которой при небольшой емкости желудка мне хватит на долгое