Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

почувствовал истину в этом не до конца понятном для меня образе. Еще один вопросительный знак, коими теперь испещрены мои небеса. Однако я понял или, верней, ощутил: мне еще предстоит скука ожидания, притом что в себе чувствовал прежнюю нетерпеливость. «Звездные игры» стали теперь для меня недоступны, сельская идиллия, лишенная трагического напряжения, не вызывала живого чувства, хрустально чистые размышленья почти без предмета сейчас уже не давались, а от воспоминаний прошлого несло и вовсе тоской смертной.

Я старался заполнить вновь обретенный досуг (именно в полном смысле, как временную лакуну, требующую заполнения чем-либо). Вдруг мне захотелось движения, разогнать застоявшуюся кровь, к тому ж испытать свое дряхлеющее тело, сохранило ль оно необходимую для любых деяний хотя б минимальную пригодность. Уплотнившись, ужавшись в пространстве и времени, я опять себя ощутил не бесплотной мыслью и вольным чувством, но к тому же и телом во всем его несовершенстве, досадно подверженным любым человеческим недугам и, главное, закону естественного ветшанья. Как-то я об этом забыл, твердо уверенный, что буду всегда пребывать в своем совершенном возрасте, и ведь даже посетовал, что плоть не подвергает меня испытаниям. Да я и всегда его не учитывал в своем жизненном раскладе, даже слишком ему доверяя, – с иронией относился к своим товарищам, что, как было принято в том кругу, где я невольно обретался, ему уделяли излишнее внимание. Теперь же мое телесное несовершенство делалось для меня очевидным. Слабело зренье, подчас окутывая мир уже не романтическим сфумато, а хмурой дымкой; слух, прежде острый, всегда настороженный, теперь не улавливал шорохов, звуковых нюансов, и окружающий мир, соответственно, обеднел звуками и, коль можно сказать, акустически огрубел.

Каждое утро я делаю нечто вроде легкой зарядки, разгоняя стынущую кровь, разминая позорно скрипящие суставы. Честно говоря, испытываю стыд, себя представляя в нынешним виде – этакий скелет в нелепом балахоне. Однако себя держать хотя б в относительной форме необходимо не только для грядущих деяний, но в первую очередь для простой, однако насущной цели. Кончаются скудные припасы, чем я кое-как поддерживал существование. Мне предстоял утомительный поход за провизией в расчете не людское милосердие. (Мне в нем не отказывали: здешние люди не то чтобы добры, однако хранят традицию доброхотства – помогают сирым и убогим, хотя и не без легкой презрительности.) Городок-то был совсем рядом – стоит обогнуть вон тот холм, как уже на горизонте виден шпиль городского собора. Но, чтоб спуститься с моей вершины, сейчас была нужна сугубая осторожность, – не дай ведь бог поскользнуться на раскисшем по весне крутом склоне, – еще б не хватало переломать кости, превратившись в совсем никому не нужного инвалида. Уже несколько дней коплю решимость, себя подбадриваю, но всякий раз, стоит подойти к обрыву, как не хватает смелости сделать первый шаг. Прежде способный пойти на риск, бывало, рисковавший жизнью просто для куражу, ради секундной прихоти, никогда б не подумал, что меня остановит столь мизерное препятствие. В ранние годы я испытывал страх высоты, как, впрочем, и еще множество инфантильных опасок, – с годами одолел его, но теперь он опять проснулся. Впрочем, допускаю тут страх не столь физический, вполне рациональный (как и разумна необходимость себя сберечь для патетического финала), сколь подспудный, экзистенциальный (вроде так он зовется): скажем, боязнь новизны, впечатлений, способных сбить с панталыку мои нынешние мысль и чувство, явственно созревающие для мной предполагаемого служения.

Настала ночь, которая легка, по-весеннему воздушна. Совсем оттаявшие звезды, светили мягко сквозь едва заметную дымку, испарину не от до конца высохшей почвы. И вот средь этой дымки, испарины, мне вдруг явился ангел или какая-то горняя сущность, парящая, будто ночная птица, чуть выше деревьев, вся выбеленная лунным светом, – раскинув крылья, она простерлась на все небо, собой заслонив мной исчерченные зодиаки. А может, то был мираж, мне подсказанный слабеющим зрением.

Запись № 13

Сейчас вернулся из путешествия в дольний мир, теперь не могу отдышаться. Однако испытываю радость, что вновь обрел неподвижную точку отсчета, неизменный ракурс, в сравненье с которым все другие для меня сомнительны, притом убедившись, сколь глубоко привязан к этому вроде б когда-то наугад избранному месту. Еще недавно обычная дневная прогулка обернулась опасным приключением. Надеюсь, тут все же виной мой упадок сил от зимней бескормицы, а не уже неизбывная старческая слабость. Осторожно, крепко цепляясь за каждый выступ, я спустился в долину, притом ощутил даже чувство важной победы, по крайней мере, над своей вдруг вернувшейся робостью. Мне прежде долина казалась почти совершенно плоской, теперь она сделалась волниста. Или недавнее (возможно, и давнее) землетрясение чуть исказило рельеф, или мне стали трудно даваться мельчайшие подъемы и спуски, которых раньше не замечал. Я шел мимо чуть перекошенных, вероятно по причине сбившейся вертикали, горок, будто раскачиваясь на волнах: вверх-вниз, вверх-вниз. И когда-то срезанный посох теперь мне был нужен не лишь для созданья образа, а служил действительной подмогой.

Дорога была пустынна, возможно, из-за раннего часа. Переваливаясь с холма на холм, я подошел к знакомой развилке. По левую руку вдали виднелся пафосный храм, который я когда-то сравнил с ресторанным омаром, поскольку под его жесткой скорлупой таилась мельчайшая малость, его душа, исток легенды – простодушная церковка, выстроенная незнамо кем, но с незапятнанной верой и неколебимой надеждой. В первый раз я застал этот храм горделивым, второй – чуть сконфуженным, теперь, будто опечаленным, потому как-то человечней, сквозь эти мертвые стены все-таки мерцала его живая сущность. Не знаю, отчего собор мне показался грустным, даже немного обиженным. Может быть, потому, что он годами бесполезно растрачивал пафос средь пустого пространства. Думаю, он выстроен все ж не из худших побуждений: броский, казалось, противоречащий его нутру иль ядру облик назначен привлечь внимание к той живой капельке, что была б в другом случае вовсе незаметна и не замечена. То есть с трезвым пониманием человеческой природы, падкой на эффекты, которое во мне так и не смогло вполне прижиться, одолев мое предвзятое, слишком требовательное, верней сказать, придирчивое отношение к миру. У меня даже мелькнула мысль навестить одинокий обиженный храм, несмотря на отвращенье к его аляповатому декору и неблаголепным фрескам, исполненным с тяжеловесным немецким педантизмом. Однако в моем нынешнем состоянии всякий шаг по волнистому рельефу для меня все ж некоторое испытание, а до храма было не рукой подать, и, главное, я был теперь не готов к встрече с трогательной церковкой, плененной помпезными стенами, которая мне могла послужить укором. Невольным, конечно, ибо ее создатель был чужд укорам, способный лишь к молчаливому призыву и