Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

а кровью и мертвечиной, но в этом была своя истина. Все ведь тут неспроста, этот дух человеческой трагедии, конечно, должен был учуять тот скромнейший пророк, который то ли здесь родился, то ли еще родится, то ли так и не родится вовек, а лишь грядет в пародийном образе какого-нибудь страньеро паццо.

Запись № 12

Уже говорил, что сошедшая изморозь обнажила все записи, коими я испещрил округу. Хоть я старался мгновенно запечатлеть любую промелькнувшую мысль, каждое чуть мелькнувшее впечатление, но теперь был удивлен, что их оказалось такое множество. Вся эта местность обернулась уже исписанным почти до конца блокнотом, по сути дела, рукописной книгой, где, однако, словам было тесно, – те наезжали одно на другое, какие-то строки ломались, другие струились будто змейки, подчас низвергаясь с небесной вышины каскадами. Вряд ли у этой рукописи найдется читатель, коль даже я сам теперь не могу разобраться в этой мешанине букв, слов, значков, разнообразных шифровок, чей ключ я уже позабыл. Да и будет ли она кому интересна, не поучающая, не развлекающая? Но нуждается ли она в читателе? Писал ведь для себя самого, даже и без определенной цели, а просто повинуясь во мне исподволь укоренившемуся навыку и возникшей привычке. Если и получилась литература, то честная, без попыток свести концы с концами, привнести какой-либо общий смысл в жизнь, беспечно протекающую поверх всех наших потуг и намерений. Отнюдь, разумеется, не беллетристика. Однако есть у нее позыв и посыл, тишайший манок, чей звук то теряется, то мне удается его расслышать: не гимн и не хорал, а, скорей, незамысловатая песенка, мною когда-то подхваченная, которую моя соседка по горному хостелу приняла за напев из какой-нибудь ей неизвестной оперетки. Потому я уверен, что истинный сюжет и сейчас продолжает скрытно вершиться, чтоб меня одарить долгожданным финалом, – не просто неизбежным для каждого, когда вдруг махнет косой наша траурная матушка, а исполненный смысла. Крепко верю, что я в мире ненапрасная особь, и, конечно, неслучайно занесен именно в этот мирок, в мой парадизо, который, кто знает, не разверзнется ли когда-нибудь адом. Я его исписал вдоль и поперек, но буду в оставшиеся пробелы втискивать все новые и новые строки, относясь к повторам и возвращеньям вспять, как к приметам музыкальности мысли и тайной мелодии повествования. Я не сумел прочитать мной же написанное (верней, прочитал кое-как, повинуясь инстинкту вспоминать пройденное, чтоб вообще не забыть, кто ты и откуда), но стоит ли вообще перечитывать свою жизнь, которая в памяти всегда будто холодный труп, ибо уже наперед известны все исходы и следствия?

Эти сумбурные, хотя и, по сути, верные, соображения я прочертил взглядом на придорожном валуне, замшелом и романтичном, где в давнишние наверняка времена кто-то выбил стрелку, указывающую на север, которая прежде направляла путников, нынче туристов. Еще б не сумбур в моей голове, коль все мои мысли теперь подогревались чувствами, мне дарованными весной, которая с каждым днем крепла, набирала ход, стремительно приближаясь к лету. Я даже не заметил, как обе затычки выпали из моих ушей, но теперь до меня долетали окрестные звуки: овечье блеянье с оживающих горных террас, а главное, колокольные переливы ближних звонниц. Возможно, это был очередной искус, по крайней мере пока еще тихий подголосок, который, однако, о себе заявлял все настойчивей, мне советовал предаться благодатному сезону, забыв о прошлом, что похоронено, и о будущем, которое может и вовсе не наступить. Что ж до обоих разумов, то я уже говорил, что умудренный последнее время будто онемел, а бойкий и надзирающий, напротив, сделался суетлив: то одно советовал, то другое, кажется, сам не уверенный в точности своих подсказок.

Зазеленевшая долина наконец укротила свой милитаристский пыл: образы исторические сражений сменились зрелищем мирной жизни и сельских трудов, героический эпос – буколиками (что было уже не столь увлекательно). Видимо, так умиротворилось мое сознание, хотя тревога все ж не оставила меня до конца, свербела откуда-то из-под ложечки, намекая, что весеннее благолепие лишь только передышка этому мирку пред его грядущими бедами, что, предполагаю, будут возмездием за нынешнюю беспечность. Искусительный подголосок мне подавал совет наконец-то выйти к людям, чтоб как отнюдь не скромнейший, а ветхозаветный пророк их разбудить громогласными проклятьями и пугающими посулами. Однако возражали оба моих разума. Один резонно заметил, что коль явится пред людьми такое чучело со своими патетическими угрозами, наверняка будет принято за юродствующего шута или опасного психа, – и тут уж его судьбой точно озаботятся местная полиция, а также иммиграционные службы. Я знал, что юродство в этих краях никогда не было столь популярно, как в наших, не слишком-то ценилось божественное безумие, отдававшее ересью. В здешней легенде Французик вовсе не был юродивым, а, наоборот, был взвешенно точен и внятен в любом своем поступке. То была лишь видимость юродства, на самом же деле – его полным разоблачением. Но и моя было вздремнувшая мудрость тоже вдруг подала голос, нашептывая: «Да погоди ты, не торопись чем-то нарушить благополучие этого мирка раньше срока. Трагедия только начала вызревать. Сейчас от тебя просто отмахнутся, как от назойливой мухи, и верно сделают. Ну и что ты потребуешь от людей, какой идее их призовут служить твои гневные проклятья, чьему примеру следовать? Ну не твоему же, где смешалось благородное неучастие с эгоистическим отстраненьем от всех обязанностей существования. Может быть, ее в целом, в отдаленных причинах и следствиях, ты видишь получше других, но за годы (возможно, и столетья) отшельничества ты потерял непосредственное чувство жизни, которое дано искони любому простецу, пониманье ее многочисленных неизбежных законов и с виду незначительных, но не случайно ведь сложившихся правил. Твой миг наступит, лишь когда грядет решительное “или – или”, еще не взвешенное ни на каких весах. Но и чем себе поможет, как его ни предостерегай, отдельный человек, мельчайший индивидуум, преданный ему неподвластным силам – не суть, Божьей воли или ж подспудной воли всечеловечества? Уж не говорю, что трагедия способна обрушиться и вовсе без чьего-то злоумышления или чьей-либо вины, если, подобно тобой презираемых кликушам, не видеть кару в любом природном катаклизме или же неудачном сплетенье обстоятельств».

Передал, как умею, то, что удалось расслышать, и даже записал на скале, мне застящей горизонт, поверх прежних заметок. Однако шепот мудрости и вообще-то плохо различим, ибо та несоразмерна словам, от них всегда ускользает, а теперь и вовсе звучал едва слышно. Хоть я и не понял, что за «или – или», а также, что за весы, на которых то может быть взвешено, но