Гаст - Эдвард Ли

улицу, а потом еще раз проверить окна, прежде чем лечь спать. Когда он проходил мимо комнаты Лотти, ему показалось, что он услышал скрип ее кровати. "Похоже, она опять трахает свою подушку", - подумал Джифф.

Следующее созерцание усугубило его.

"Завтра Суту захочется чего-нибудь пожестче".

Но Джифф не мог представить, что именно. Его оставили наедине с собственным творчеством, и как бы это ни было неприятно...

Сто баксов - это твердый хлеб.

Джифф знал, что придумает что-нибудь первоклассное.

Выходя из крыла, он не обратил внимания на бледно-коричневую собаку, принюхивающуюся в другом конце коридора.

(II)

Колльер вернулся в пустой и едва освещенный вестибюль.

"Черт, не думал, что уже так поздно". Единственным звуком, доносившимся до его ушей, был неопределенный гул, но, оглядевшись по сторонам, он заметил аквариум, полный маленьких черепашек. Он наблюдал за тем, как они вяло плещутся между пластиковыми кувшинками. В углу аквариума, на дне, лежала оторванная голова тритона.

Ему захотелось осмотреть еще несколько витрин, но он решил не делать этого.

"Надо ложиться спать, - напомнил он себе. - Завтра в семь тридцать утра я должен быть в церкви..."

Он все еще не мог поверить в это.

"Я ухлестываю за девушкой, которая никогда не даст мне своей "киски", - Колльер крепко задумался над этим, но не почувствовал никакой разницы.

Он с нетерпением ждал встречи с Доминик.

Инцидент на скамейке казался теперь таким абсурдным, что он едва не рассмеялся вслух. "Я пытался трахнуть пальцами возрожденную христианку. Умный ход. Отличный способ произвести на нее впечатление".

Но его нервы все еще были на взводе от такой близости к ней. Он все еще чувствовал запах ее волос, ощущал вкус чистого пота, который ему позволили слизать с ее кожи...

"Боже..."

Он оставил ключи от грузовика миссис Батлер за стойкой. Мысленная пометка:

"Больше никогда не брать ее машину".

Утром он пойдет в церковь пешком. Он уже собирался свернуть на лестницу, но тут впервые заметил витрину: продолговатая стеклянная витрина на конце, высотой почти с него самого. В ней лежало женское платье насыщенного бордового цвета из чего-то, похожего на бархат. БАЛЬНОЕ ПЛАТЬЕ-ПАНЬЕ, гласила табличка. СОБСТВЕННОСТЬ МИССИС ПЕНЕЛОПЫ ГАСТ. Колльер отступил назад, чтобы оценить картину, как оценивают живопись. "Она носила это, - абстрагировался он. - Сто пятьдесят лет назад она из плоти и крови стояла в этом платье в этом доме... жена извращенного убийцы".

От этой мысли его пробрал озноб.

"Миссис Гаст. Миссис... Писс..."

Он отступил от лестницы, но успел заметить, что на боковой стене висит экспонат поменьше. Он выглядел как пара грубых плоскогубцев рядом со старой шляпой, но потом он прочитал: "Ручные железные щипцы для охлаждения - 1861 год - и шапка "Харди" образца 1858 года, принадлежащая Р. Хардингу, семейному кузнецу".

Колльер вспомнил рассказ Доминик о полуночном кузнеце в шляпе.

"Вот оно, - подумал он, глядя на шляпу. - Если тот парень, которого она видела, действительно был призраком... то именно эту чертову шляпу он и носил. Тот же парень, что сделал ножницы в другом случае..."

Еще один холодок пронесся по лестнице. Он и не заметил, что зажимы "Капризная девчонка" из другой витрины пропали.

Пол скрипел при каждом шаге наверх. Несколько настенных электрических свечей - вот и все, что освещало лестничный холл. Слышал ли он, как где-то захлопнулась дверь? Колльер вглядывался в зернистую темноту. Когда он проходил мимо комнаты номер два, то не удержался. Он наклонился, чтобы понюхать замочную скважину, но ничего не заметил. Затем он проскочил в свою комнату и запер дверь.

"Почему мне сегодня так жутко?"

Конечно, все дело в рассказе Доминик и в силе внушения, которая преследует любого, кто его услышит. Что-то в доме накапливалось, какой-то безымянный психический осадок, и Колльер улавливал его, как ворсинки.

Когда он разделся и погасил свет, импульс привел его к занавескам над французскими дверями. Он посмотрел на старую кузницу, которая в лунном свете казалась не более чем грудой камней.

Сон сморил его, когда он оказался в постели. "Боже, как я устал".

Но когда он попытался задремать, его мозг предал его образам Доминик: ее глаза в лунном свете, ее голые ноги, ее соски, пухлые под тонкой тканью, в которую он втянул большой, влажный круг. Его пенис сразу же напрягся, но он закричал на него: "Нет!"

Он знал, что его извращенные инстинкты хотят, чтобы он помастурбировал, и в любое другое время он бы это сделал, но сейчас, по какой-то причине, эта идея казалась ему оскорбительной. Он оскорбил бы ее.

Странно, что он так думает...

"Я не буду дрочить. Я собираюсь спать".

Он подумал о ее силе воли - воздержаться от секса - и затем подумал о своей, которой почти не существовало. Он твердо решил не использовать ее для удовлетворения собственной похоти.

"Ты ее так завел, что она сейчас сидит дома, задрав ноги кверху, и трахает себя двенадцатидюймовым фаллоимитатором, ты, мудак!"

Колльер почему-то усомнился в этом и отмахнулся от голоса.

"Прямо сейчас она трахается с каким-то другим парнем, потому что у тебя не хватило смелости пойти на это..."

Колльер улыбнулся и покачал головой.

Он погрузился в черное забытье и сразу же начал видеть сны.

"Пожалуйста, пусть она мне приснится..."

Вместо этого ему снилось, что он лежит на полу в беспросветной пустоте; тьма лежала на нем, как огромные рулоны черной ваты.

"Никаких сексуальных снов сегодня", - умолял он свой разум во сне.

Потому что он знал, что это сон.

Ему снилось, что кто-то смотрит в его замочную скважину...

Кто это был? И что они видели?

Вокруг царила чернота. Мягкая рука обхватила его яички и нежно сжала, а другая ласкала его грудину.

"Черт..."

Его похоть не ослабевала даже во сне. Она окрашивала его, как вино на белом белье. На него опустилась еще одна пара рук: одна поглаживала грудь, другая медленно щекотала пальцами вверх и вниз по его стволу. Внезапно эрекция Колльера, казалось, стала биться так же, как раскачивается кресло-качалка. Его бедра напряглись, но он не мог пошевелиться - конечно, не мог, - и тогда другие пальцы зашевелились на его яйцах. Словно две женщины стояли на коленях по обе стороны, чтобы трогать его.

Язык лизал его соски, затем спускался к гениталиям, где с нежностью проводил вверх и вниз по бокам ствола - восхитительное мучение, поскольку он не обращал внимания на еще более чувствительную нижнюю часть члена.

Даже сон побуждал его к