Дневник Верховского - Юрий Сафронов

Вызывают умиление очаровательные стихи, записанные собственноручно Ольгой Николаевной. Авторство их точно определить не удалось, зато подпись под стихами не оставляет сомнений, что преподнес их своей невесте Ольге Колошиной именно Л.-Гв. 1-й артиллерийской бригады капитан Иван Парфениевич Верховский:

Усмирит шалунью ножку,Взгляды светлые затмит,И, вздыхая понемножку,Вас в старушку обратит.Но когда придет к вам этоВсе карающее зло,Дай Вам Бог, чтоб в эти летаСердце весело цвело.Чтоб на старческом покоеНе заглохнуло в тишиМолодое, золотоеНастроение души.

Неизвестна и точная дата развода, который в те времена был непростой процедурой… Во всяком случае, развод, как правило, заканчивался запрещением одному из супругов (виновной стороне) вступать в брак; в данном случае такого запрещения не было, и оба родителя А.И. Верховского вступили в брак повторно. В дневнике Ольги Николаевны сохранилась строфа стихотворения неизвестного автора, отмеченная маем 1887 года (верх листа отрезан):

…Что очи лгут другой, сгорая негой страсти,Что ты другой твердишь слова любви,Нет: этого простить не нахожу я власти.

И.П. Верховский, по-видимому, страдал меланхолией, что видно из его посланий к Ольге Николаевне, записанных ею в дневниках на французском языке…

Ситуацию немного прояснил Его Императорское Высочество великий князь Константин Константинович, известный еще и как поэт КР. 15 апреля 1905 года во время разбора инцидента с камер-пажом Александром Верховским, Августейший председатель Дисциплинарного Комитета Пажеского Его Императорского Величества корпуса явно брал под свою защиту Александра Верховского, для чего находил некоторые противоречия в высказываниях как самого Верховского, так и его товарищей, и, сделав экскурс в историю, в заключение отметил, что «после 1-го марта 1881 года, когда настроения общества и внутреннее политическое состояние России были близки к настоящему, многие от потрясения сходили с ума, припомнил, что кажется от тех же причин развилась душевная болезнь у отца камер-пажа Верховского. Это дает повод предполагать, не влияет ли наследственность на нервное отношение Верховского к текущим событиям»{273}.

Директор Пажеского корпуса генерал от инфантерии Н.А. Епанчин через много лет вспоминал: «Я знал Верховского еще ребенком; его отец, моряк Иван Парфенович, был хорошо принят в семье моего отца; отец Верховского был весьма нервный и не совсем уравновешенный человек, а мать его — еще более нервная, страдала неврастенией. Несомненно, что эти свойства обоих родителей могли влиять и на характер их сына Верховского. Верховский был очень способный, развитый юноша; он был переведен в Пажеский корпус из 1-го кадетского корпуса с отличной аттестацией, учился отлично и был образцового поведения; как фельдфебель он был требователен по службе, что не всем нравилось»{274}.

Н.А. Епанчин допустил несколько неточностей: И.П. Верховский не был моряком, в Пажеский корпус Александр Верховский был переведен из Александровского кадетского корпуса, а о том, что Ольга Николаевна Верховская страдала неврастенией, сведений ни в личном архиве, ни в семейных преданиях не сохранилось. Но сохранилось нечто более важное и интересное: дневниковые записки о покушении на императора Александра II и отношение к этому преступлению семнадцатилетней Ольги Николаевны.

Как известно, разрушительные тенденции в Российской империи начинались задолго до начала революционных событий 1917 года. Так, убийство Царя-освободителя вызвало в высших сферах настоящий шок, а бывший министр внутренних дел России граф Петр Александрович Валуев (1814—1890) записал в дневнике: «Войско у нас еще здорово. Все прочее — увы! — гниль!»{275}

Пагубный наплыв социальных идей, проповедуемых теми личностями, которые с легкой руки знаменитого романиста И.С. Тургенева получили и носили громкую кличку нигилистов, не могли не сказаться на политическом фоне России времен реформ Александра II. Это была серьезная социальная болезнь, если не сказать «зараза», захватившая многих «передовых» людей. И не только в России. Любой мечтатель, фанатик или честолюбец с геростратовым комплексом, жаждущий всемирной (никак не меньше!) популярности, считал себя вправе вершить по своему усмотрению дела, на которые его никто не уполномачивал.

Саркастический М.Е. Салтыков-Щедрин был автором крылатой фразы, ярко показывающей, к каким «идеалам» стремилась в то время радикальная часть русской либеральной интеллигенции: «Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то, кого-нибудь ободрать»…

Г. Принцип, с выстрелов которого началась величайшая катастрофа в истории мировой цивилизации, тоже считал себя учеником народовольцев, число которых на момент покушения 1 марта 1881 года на Александра II Освободителя было на всю Россию микроскопически мало — всего 51 человек!

Вот описание покушения, сделанное Ольгой Николаевной Колошиной:

«Суббота 28 февр[аля]

Сегодня встала рано. Приобщилась ив 11 часов была дома. Папочка принес мне из библиотеки книги — я начала переводить «Cometh up my flower». Рано легла спать.

Воскресенье 1 марта.

Встала поздно с счастливым сознанием, что некуда бежать до 2 часов. До 3 ч. ждала Антоновича, но он не приехал. В 31/4 вышли гулять, и на углу Невского и Литейного поклонился папе какой-то седой господин, который окликнул его и говорит:

— Вы не слышали, какое это ужасное несчастье?

— Что такое?

— В государя бросили две разрывные бомбы. От первой карета разлетелась вдребезги, государь встал, перекрестился, в эту минуту вторая бомба ударила ему под ноги; он упал, и его подняли в очень плачевном состоянии.

— Где это случилось? — спрашивает папа.

— У театрального моста — недалеко от дома Афросимова. (правильно Офросимова. — Ю.С)

Мы побежали туда; масса народа. В доме Конюшенного правления выбиты все стекла, цепь солдат окружила место происшествия. Ничего нового не узнали. Приехали домой — мамочка встречает — знает, в государя стреляли, ранили в щеку и руку.